Форум | belpotter.by

Объявление

Пераклад

Пераклад кнігі "Гары Потэр і Вязень Азкабанаv завершаны!
Спампаваць кнігу!
Калі вы можаце, а галоўнае жадаеце дапамагчы з перакладам - калі ласка, пішам у гэтай тэме!

Чат

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум | belpotter.by » Рассказы » Повесть о бездорожье


Повесть о бездорожье

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Олег Андрос
Одинокий путник брёл по некошеному полю. Он шёл, тщательно обходя препятствия, боясь изранить босые ноги или увязнуть в болотце, которое нет-нет, да и попадалось на его пути. Потому что он шёл по бездорожью. И было это не его прихотью, а одним из видов наказаний, на кои был когда-то столь щедр Одинокий Барон.
Путник мечтал о девушке. Да, посреди дикого поля, босой и голодный, он мечтал именно о девушке, женщине, - не важно. Об особи противоположного пола.  Было это частью баронова проклятия: кроме наказания Бездорожьем, незаконную любовь всемогущий феодал наказывал страстью к любым женщинам. И страсть эта гнездилась с давних пор в душе обездоленного, с тех самых пор, как вывели его из замка Барона и бросили скраю дороги – чтобы неповадно больше было зрить охраняемые бароновы чертоги. И стрельцы Барона Йоуги знали: скоро, ох как скоро почувствует изгнанник что-то неладное, находясь рядом c дорогой. А ступит он лишь один раз на неё – и всхлынет в нём боль, и почувствует он то «недомогание», что становится карой для таких, как он, на всю их оставшуюся жизнь. И лишь затем поймёт он, что нужно отныне остерегаться дороги, как жгучего пламени. Что ходить надо лишь по лесам да по пустошам, а о городах и речи быть не может – всё там исхожено вдоль и поперёк, и лишь смертник осмелится приблизиться хотя бы к дорогам вокруг городов. А войти внутрь даже безумец, найдись таковой, не сможет…
И не одних лишь битых путей должен был остерегаться путник. Любая тропка, любой прямой человечий путь в те древние для него времена ставал зоной запрета. Попав случайно на лесную тропку, путник поначалу ощущал лёгкое недомогание, потом голова болела всё сильнее и сильнее, и в конце концов он падал на землю и уползал прочь от приносящего боль пути… И потому он должен был сознательно избегать такие тропы, понимать, где они могут проходить – и обходить их «десятой дорогой». Но долга, ох как долга была дорога в обход. Дорога одиночки, его персональный обходной путь – обходной, потому что люди предпочитают пути наикратчайшие. Или самые лёгкие. Для этого же человека лёгких путей отныне не было.

Страннику снился страшный сон в ту ночь. Он опять видел роскошный тронный зал Барона Йоугина, и охрану его в великолепных латах, и не менее великолепных придворных дам, к ногам коих повергли его, жалкого преступника и будущего отщепенца. Палач стоял посреди зала, чуть поодаль, чтобы не смущать своим видом скромный взор дам, и поигрывал топориком. Впрочем, кровавую свою работу он делал за пределами замка. Больно уж заметно. Но в тот день Барон к убийству не был расположен…
- Ты живёшь в огромной системе запретов, - вещал он со своего трона, возвышавшегося высоко над залом, утопавшем в полумраке. Лишь канделябры в руках молчаливых слуг рассеивали сумрак.
Ты выучил наизусть свод законов, и ты знаешь, что смерть ждёт того, кто осмелится убить благородного или даже простолюдина. И зачастую человек умирает не от топора палача.
И Барон умолк.
- А отчего же? – задал вопрос Вендин. Ох, как же был он дерзок и молод тогда, что осмеливался задавать вопросы без дозволения Йоуги!
- Он умрёт от собственной боли! – вскричал Барон, и дамы в тени тихонько ахнули. – Он падёт на землю, мучимый болью и слабостью, и умрёт в страхе, ибо поймёт, что он совершил. Потому что семьсот лет назад Великие Маги из Дола Высокогорного наложили на эту землю свои запреты. Я пришёл сюда двести – пойми, смертный, двести! – лет назад и долго колдовал, пока не сломил их систему и не бросил такие занятия. Теперь я волен сам налагать проклятия. Я сам могу судить провинившихся и освобождать от кар. И я проживу долго, будь уверен.
Так вот, изменник. Ты живёшь чуть ли не всю жизнь в системе запретов. Что может быть лучшим способом наказать человека? Исключить его из людского содружества. А сделать сие можно, лишь убрав все узы запретов с человека и добавив другой запрет, один-единственный. Это может быть какой-то мелочью. Но затем… Затем изгнанник постигнет, что он не есть более членом общества. И он уйдёт прочь от людей. И будет страдать всю жизнь из-за этого.
Но этого запрета мало. Ох, как мало. Ведь человек наказывается за его деяние. Так пусть он желает свершить его вечно!
«Что он имеет в виду?» – подумал  сбитый с ног на колени Вендин. «Чтобы я вечно любил Её? Так что же здесь плохого?»
Нет, феодал Йоуги действовал более широко. Он провозгласил тогда:
Объявлен такой вид наказания: пусть им будет кара Бездорожьем. Отныне… И до моего решения.
Сначала Вендин не понял, что имеет в виду Барон. Вспомнились лишь жуткие рассказы и упоминания местных обитателей, боявшихся кары такого рода чуть ли не в первую очередь.
Никто не будет звать тебя твоим именем – Вендин – с этого момента. Ты изгнанник, злодей и ничего более. Ты – почти не человек. Итак, моя вторая кара такова: ты будешь вечно, до смерти своей, желать всех женщин и особ женского пола твоего возраста, каких не встретишь. А о Ней ты будешь стараться не вспоминать.
Барон встал со своего трона, грозный  и неумолимый в тот момент.
Иди по своему Бездорожью, по нехоженому полю своего жизненного пути, и не возвращайся впредь в мои города! Да будет воля моя!
И попрятались по своим комнатам придворные дамы, и отступили ко входу преданные рыцари, и остался посреди зала лишь он один – Вендин, землянин, человек далёкой эпохи… Человек, которого этот феодал лишил имени в глазах народа.
Дальше Вендин не хотел вспоминать. Он знал, точно знал и помнил, что было после того и что послужило причиной происшедшего. Но всегда стыд и горечь вставали волной в его душе, и он страдал, не видимый никем посреди полей с высокой травой или лесов, не хоженых ещё людьми.
Он спал посреди этих полей, под деревьями, наловчился спать и на их широких ветвях. И время от времени видел он тот сон с участием Барона Йоуги, и указующую его руку, и слышал голос, приговаривающий его: «Да будет так, как я свершил!» И затем… Затем видел он Её. И просыпался. И стыд и страдание владели им в такие моменты.
Впрочем, сны не были частью наказания. Как-то управлять ими мог лишь он сам. Но он не знал, как избавляться от кошмаров или образов Её. Он не знал – и узнать было негде.
В огромной системе человеческих отношений он был волен делать то, что хотел. Не волен был делать лишь одного – ступить на человеческую дорогу…
И кто бы не встретился ему за долгие годы, все говорили: это было справедливо.

В тумане, обвивавшем своими сумерками Лес Вилбера, шёл в то серое утро человек в латах. Был он одет наподобие воинов Внешней Зоны Охранения, и со своего «поста» на молодом дереве Путник зорко следил за каждой деталью его одежды. Странник в латах был вооружён; меч торчал из ножен, боевые кольца позвякивали в связке, носимой на шее по дикому обычаю воинов Охранения. Но этого незнакомца выдавал его шлем и головной убор в виде капюшона. Какие-то украшения проблескивали над шлемом, а те скоты из Охранения, которых повстречал как-то Путник, над безделушками насмехались. Оттого и жгли в кострах книги, позаимствованные у почившего в пути торговца.
Рыцарь медленно шёл по кочкам через реденький лес, шёл и держал одну руку на спуске арбалета. «И таскают же эти воины столько барахла на себе», - подумал мельком путник. Но затем вспомнил, что и ему в незапамятные времена довелось носить оружие. И постыдился.
Огненные факела взметнулись над лесом впереди. Они рассеивали туман, хоть и ненадолго, и призваны были устрашать пришельцев, пробившихся к Лесу Вилбера и желавших идти дальше.
Воин остановился. Он взирал из-под капюшона на огненные шары, растворявшиеся в воздухе над Просекой Вилбера, и не снимал руки с арбалета. Будто стрелять по ним хотел «Удалой парень»,- с иронией подумал Путник.
Это был не воин. Чем-то выдавал он себя. И тогда Странник впервые за время своего изгнания решился на риск. Странник крикнул:
- Приветствую тебя, рыцарь в пути!
Тот мгновенно выхватил арбалет из перевязи, но стрелять он и не думал. Воин лишь водил им по воздуху, не видя ничего впереди себя. Туман надёжно скрывал странника.
- Выйди да покажись мне, нечистая сила! – ответил на «вызов» воин. – Или ты хочешь, чтобы я тебе представился?
"А я не против, был бы я нечистой силой, - подумал прячущийся странник. – Говорят, имя человека выдаёт и его душу…"
- Скажи своё имя, смельчак! – прокричал он, едва сдерживая смех. Всё-таки давно, ох давно он так не играл.
- Ле Гуин из Дорста Достопочтенного, града Величества Его Барона Йоуги! – провозгласил воин, что совсем не был воином.
- Рад познакомиться! Что ж, пожму-ка я тебе руку!.. – ответствовал Вендин и стал спускаться с ветвей.
Ле Гуин услышал шум в тумане и поднёс прицел арбалета на уровень глаз. Тень человека обрисовалась посреди тумана, помахала рукой и пошла навстречу.
Ле Гуин, на полном серьёзе думавший о нечистой силе, не опускал арбалета. Прицел он направил точно в грудь встречному – насколько он мог различить в тумане фигуру незнакомца...
Вендин подходил всё ближе, и Ле Гуин удивился его облику: странник был одет в лохмотья, обуви не имел, а лицо его скрывали борода и спутанные волосы. Лишь поблескивающие глаза внимательно глядели через спадавшие на них волосы, и Ле Гуин не замечал, что встречный улыбается.
- Кто же так встречает бедного странника, что бродит по бездорожью? Люди не гонят меня, хотя и в дом не пускают… - проговорил Вендин, подавая руку вооружённому и целящемуся в него человеку.
Тот ахнул тихо и опустил арбалет. Всё было ясно Вендину: суеверия, ходившие из уст в уста по сёлам, гласили, что проклятие Бездорожья может передаваться через прикосновение. Парень с арбалетом, видимо, был о таком наслышан.
- Не бойся. Я не болен и заразы не распространяю. Я всего лишь хожу по бездорожью, - успокаивающе заговорил Вендин. И я не могу назвать себя, как  сам понимаешь. Барон Йоуги запрещает.
  Ле Гуин много чего хотел сказать этому встречному. Хотел сказать, что кого-кого, а изгнанника Бездорожья не хотелось ему встречать по дороге. Что такие, как он, опасны и бывают озлоблены на весь свет (а как же, если люди зачастую гонят тебя, а матери берут детей на руки, завидев странника, чтобы тот, не дай бог, не дотронулся до них; если воины из Охранения только тем и занимаются, что ловят таких бродяг и, изловив, поят своим вином и выпытывают, за что его наказали – чтобы всласть поиздеваться после этого… Словом, жизнь этих отверженных была ох как нелегка – но Ле Гуин оттого боялся их ещё больше). И что друзей у него среди бродяг не водится.
- Протяни же руку, - сказал Вендин. – Не бойся. Я всего лишь пожму её.
Ле Гуин колебался, глядя на руку странника, рассеявшую туман. И совершил самый сумасшедший поступок за всю свою осторожную и благоразумную жизнь.
Он вложил в перевязь свой арбалет и пожал протянутую руку Вендина.
- Вот так-то, - сказал тот. - Теперь мы познакомились.
И ничего не случилось с Ле Гуином. Небо не упало сверху, а рука странника была всего лишь человеческой рукой. Такой же, как у любого другого поселенца к северу от этих мест...
- И куда же ты идёшь, воин Ле Гуин? – спросил странник.
- Сначала я хочу пересечь Просеку Вилберта. А дальше я пойду в Вестфаль, - ответил Ле Гуин.
«Вестфаль – это там, где лежит дорога на север. Нет уж, покорно благодарю… - думал Вендин. – Из владений Одинокого Барона перейти во владения Изогальда невозможно. Там сплошные дороги. Так и снуют там повозки с добром от вассалов. А за ними следят сотни разбойничьих глаз. Нет уж, Ле Гуин, я с тобой пробуду недолго».
- Скажи мне, воин, - проговорил Вендин. – Не видел ли ты девушек в здешних местах?
- Откуда же? Леса густые, а города далеко. Придворные дамы сюда брезгуют заезжать. А поселянок мужья боятся отпускать. Зачем же они тебе?
Молчал в ответ странник, сгорая от стыда за свой вопрос, но рано ещё было объяснять его смысл этому парню.
- Пошли со мной, Ле Гуин, - предложил путник. – Ты все равно избрал путь по Бездорожью, а уж я проведу тебя по нему как никто другой. Здесь и моё временное жильё недалеко. Уж его барон Йоуги мне разрешил строить.
- Спасибо, добрый странник… - проговорил Ле Гуин, явно сомневаясь в доброте встречного и в его выборе места для ночлега. Но делать нечего – за сутки он до границы всё равно бы не дошёл. Так же с ним будет компаньон – хотя бы и странник по Бездорожью. А мужчина этот какую-то силу всё же имеет, раз захожие разбойники его ещё не прикончили.

На любопытные мысли навел этот отверженный человек "странствующего рыцаря"... В частности, о том, как к таким обитателям лесов относятся в знакомых ему землях.
Не любят "ночные работники" иной раз странников Бездорожья – наверно, вспоминают тогда, что и им, удалым парням, приходится почти так же скрываться от глаз людей по лесам и болотам. Правда, разбойники в город всё же могли входить – до ближайшего кабак и назад. Лавочники в трактирах своих пристрастий к звонкой монете имени Барона Йоуги не скрывали. А жалкие подачки местного населения не шли ни в какое сравнение с разбойником, да ещё загулявшим, да ещё вернувшимся с «дела» со щедрой добычей. Правда, хаживали в питейные заведения и Воины Охранения (с алебардами наперевес), но скрыться от них не составляло труда. Об их приближении мальчишки кричали своим собратьям еще на подходе. Правда, если "охрана порядка" все же заставала оных грабителей в кабаке, потасовка всегда ожидалась не слабая... Чего только и хотел зачастую тамошний народ, заскучавший на своих ячменных и прочих полях по острым впечатлениям...
Ле Гуину по роду занятий часто приходилось бывать в кабаках и видеть такие "аресты с поличным". Воины вламывались в двери, грубыми голосами орали: "Всем стоять!" и набрасывались со своими алебардами на ближайших подозрительных лиц (внушавших подозрение - с их точки зрения...). Иногда иные из них, кто поумнее, переодевались в одежды поселян, заходили тайком в кабак и просиживали там весь вечер (если имели совсем уж незнакомые разбойникам лица...), следя за пришедшим народом. А то вдруг свистели пронзительно, подавая сигнал своим собратьям за квартал от кабака, и тут начиналась потеха... Иногда пьяные поселяне бросались в драку с алебардистами, и уж тогда Ле Гуин прятался вместе со своей кифарой под прилавок или в подсобку – если хозяин кабака его не опережал – и посиживал там до конца "процесса ареста". Крови во время процесса зачастую проливали немерено, и долго потом ее вытирали девушки-прислужницы (или сами хозяева) с дощатых плов того или иного кабака, а поселянки жаловались на всю улицу: "Ах, а моего-то Койдрина (или кого-нибудь еще) по голове-то давеча навернули!" Это была привычная черта жизни приграничных (да и большинства центральных, что греха таить) поселений, и так происходило чуть ли не в каждом втором питейном заведении, в котором подрабатывал пением Ле Гуин...
Ведь он был профессиональным менестрелем, учеником славной памяти Стайгина из Селенского Полесья, и тот, зная все о профессии менестреля, научил Ле Гуина этому нелегкому искусству. И как вести себя перед толпой слушателей, и как завлечь народ на выступление, и как правильно подать песню, чтобы народ аж прослезился, а поселянки потом неделю вспоминали: " А спой-ка, Альтеровна, ту, что про горский поход... Не-ет, не так! Не то поешь! Говорила я тебе: так, как тот Ле Гуин, никто не споет!"   
Ле Гуин улыбнулся на ходу этой мысли. Да, старик Стайгин учил его именно так – с комплиментами после удачно произнесенной Речи, чтобы парень-неофит знал, как будут хвалить его, если тот так же хорошо споет в придорожном кабаке или на площади в базарный день...
И не только хвалить – еще и монетку-другую бросят... На жизнь хватит.
Приезжал в поселение новый менестрель, пел новые песни, а "того Ле Гуина" потихоньку забывали. Но все равно было приятно – приятно слушать самому и передавать мастерство другим, приятно "подавать слушателям песню" , перебирая струны, словом, приятно было жить такой, полной эмоций жизнью... Не то что многие. Те же грабители на дорогах. Они не знали счета деньгам – они их добывали кровавым своим делом, приходили в кабак и проматывали. Ле Гуин же понимал теперь, что зачастую не надо даже просить денег у народа, как это делали нищие – народ сам их даст. За песню. За красивую Речь. За то, что ты, Ле Гуин, посетил их забитое, далекое от дороги село. Давали иногда и не деньгами, - ведь все деньги часто забирали захожие сборщики податей, давали овощами, зерном всяким, тем, словом, что могли дать поселяне. И ему вполне хватало и этого добра. В отличие от лавочников, которых он повидал, бродя по стране, великое множество, деньги его мало интересовали. Он всегда мог купить еду и новое одеяние – то, что он хотел и что требовалось. Не нужно ему было ни дворцов, ни жемчуга, ни заморских медов в бриллиантовой оправы чашах (доставленных моряками чудом через море, где компасы просто сбивались с правильного курса со дня Разъединения...). Он всего лишь жил в полном согласии с изречением, сказанным когда-то всему миру Ангелом Разделяющим: "Не копите богатств, ибо после Воссоединения не будет вам проку от ваших денег и вещей. В т о т мир вы их с собой не возьмете". И Ле Гуин жил именно так, как один из немногих, кто не забыл еще этот принцип, переиначенное изречение из Библии, которую ему тайком читал Стайгин в сумраке своего жилища: "На тот свет богатства с собой не возьмете..."     
И этой своей философией Ле Гуин очень напоминал тех, кто поневоле отказались от всяких богатств и бродили теперь, как неприкаянные, по всей стране – тех самых странников, проклятых каждый по-разному...
Только он от них кое-чем отличался. Он не утратил еще в жизни цель.
Он так думал, во всяком случае. Но он никогда не думал, что решится спросить у идущего рядом воплощения (вместе с драконами и "лихими людьми")  его детских страхов – странника Бездорожья – за что его так прокляли и осталась ли у него после этого в жизни какая-либо цель... Ведь именно присутствие цели отличало живого человека от мающейся по свету тени. Ведь тень не могла перейти в мир после Воссоединения. А человек мог. И потому он должен был знать смысл своего пребывания на этом свете.
Дабы не совершать грехов. Дабы благополучно перейти в тот, обещанный, лучший мир – а в идеале все должны были туда перейти...
Но для себя Ле Гуин уже сейчас твердо решил: когда-то он его увидит лично.
Потому и бдил он изо всех сил за храмом своей души... Не совершал грехов и придерживался тех самых заповедей, которые Бароны по всему усиленно пытались стереть из памяти народа. Хотя их кары призваны были, по сути, защищать все те же старинные библейские заповеди.
Только большая часть народа считала, что кары – это всего лишь прихоти его семисотлетних угнетателей.
Менестрель, по счастью, узнал от своего учителя больше правды. И она его спасала...

Попутчик менестрелю попался знающий, сведущий в лесных делах. Он насобирал хворосту, разжег его с помощью кремня Ле Гуина и зажарил на самодельном вертеле грибов. Съедобных и сладких. И даже разговорился с Ле Гуином – так звали менестреля из-за его корней, восходивших к легендарной стране под названием Франция. Разговор как-то скрасил тоску, овладевавшую Ле Гуином в такие часы - в ночном тумане и посреди леса. А странник Бездорожья к тому же оказался неплохим рассказчиком, и после первых его слов тоска отступила куда-то на задворки разума…
Ле Гуин узнавал очень даже интересные вещи о том, как странника легко взять в плен – стоит лишь протоптать дорожку вокруг него, то есть обойти несколько десятков раз. И боль сразит его, едва он ступит на эту новую дорогу. Оказывается, кстати, что есть в лесу и полностью нелюдские тропинки – и уж по ним-то страннику разрешено ходить вдоволь…
"Кто же ним ходит, по этим тропам?" – спрашивал себя менестрель, глядя в промозглую темноту вокруг их костра. "Неужели только невинные животные? Или что-то пострашнее?.."
А потом жевал далее приготовленные Путником грибы и был весь во внимании. О таких мытарствах, какие выпали на долю собеседника, вполне можно сложить песнь. И назвать, скажем, «Бездорожье, мраком тирана порождаемое»…
А странник все говорил и говорил – неторопливо, глядя то на Ле Гуина, то в мрачный туман вокруг них, описывая каждую деталь своей нелегкой жизни.

- ...Случалось так, что животные – косули там, кабаны дикие, олени – протоптали дорожку, и похожа она очень на людскую тропинку. Я раз по неопытности ступил по такой – и ничего! Я прошёл тогда по ней миль десять, пока она не оборвалась на реке. Но это был самый счастливый день за всю… - странник не договорил. К стыду его, ему хотелось плакать. Затем продолжил:
- А потом я находил ещё тропы. Но знай же правило: если человек один раз прошёл по тропе животных, она уже нечиста для меня. Я много раз терял сознание от боли после таких дорог. Протоптала какая-то белка свою стежечку в траве, а лесник или ещё кто взял – и пройдись по ней. И я уже волком вою, потому что такую дорожку не отличишь от чистой. Вот такой я бедняга.
Ле Гуин подождал какое-то время и вновь задал вопрос:
- Ты говорил, что Барон наложил ещё одну кару на тебя. Не скажешь ли, какую?
Странник залился краской. Он явно не хотел вообще что-то отвечать, но пересилил себя и заговорил.
- Я приговорён к желанию всех женщин. До конца жизни. Теперь я лишь о них и могу думать, когда разум помутнён.
Ле Гуин усмехнулся.
- Странные же кары у Барона…
- Не смей так говорить! – перебил вдруг его странник. – Это главное моё наказание! И я всю жизнь страдаю от него не меньше, чем от Бездорожья. Барон тщательно всё просчитывает.
- Что же ты свершил, странник, за что Барон так наказывает?..
- Не скажу! Я не могу этого сказать! – и странник опять залился слезами. – Этого я не скажу даже себе самому.
Опять прошло время. И вдруг изгнанник опять заговорил.
- Мне нужна девушка, понимаешь? Хотя бы увидеть издалека… Не то что… А в такой глуши они не появляются. Девушки по лукоморьям не ходят. Их с детства приучают ходить только по тропинкам. По прямым и лёгким путям. А через лес осмеливаются ходить только воины-мужчины или малолетние пацаны. Они здесь в охоту играют. Ну, лесники проходят – лишний заяц семьям не помешает. А девушки… Они далеко. Они не идут сюда.
Парень смотрел на лицо страждущего путника, освещённое сполохами костра, и долго думал. Он знал о многих видах кар. Он встречал людей, очень живописно повествовавших о наказаниях Безземельем – это когда человек панически боится заходить в дом или любое жильё. Он даже шалаша себе сделать не может. Такие люди могли ночевать лишь в дуплах деревьев – если найдут таковые. Но уж зато по дорогам они могли ходить вдоволь, вдоль и поперёк, могли приходить в города – лишь затем, чтобы заночевать где-то под забором.  Были даже люди, которые рады были бы пустить таких покаранных к себе в хибару – но те сами отказывались. Они знали, что не пробудут в доме и двух минут.
А были ещё многие другие. Когда-то маги при власти любили побаловаться, запретив человеку какую-то жизненно важную вещь. Например, прикасаться к воде (что подразумевало и запрет на её глотание). И человек умирал в итоге от жажды, не зная, как снять заклятие и кому молиться в тщетных просьбах о помощи…
Так что страннику этому ещё в известной степени повезло. И так было по всей стране: бродили по глуши, по пустошам, по самым заброшенным уголкам державы измученные и страждущие люди – изменники, не ведающие покоя, не знающие и капли счастья в своей жизни. Они скитались, стараясь не путаться под ногами, а народ, глядя на них, лишь в страхе крестился и плевал через левое плечо. Это были будто живые призраки, живые примеры гнева Барона Йоуги и его соратников. Они жили и умирали, и приходили на их место новые страдальцы, и время текло, и уже семьсот лет истекло со дня Разъединения. Вестник Бога всё не являлся. И лишь маги в своих разрушающихся башнях знали, что недолго осталось ждать людям до момента Воссоединения. Неотвратимый ток времени нёс весь огромный народ, всё разобщённое человечество к Повороту домой. Но Поворот могли встретить лишь немногие. Те, кто выжил и прозрел. И даже маги вкупе с колдунами не знали, на кого укажет Ангел Неба, когда спуститься вновь на землю. Они узнали лишь тот час, когда он это сделает.
- Сыграй мне что-нибудь. Ты ведь менестрель? – спросил вдруг путник. Рыцарь впал в изумление.
- Откуда ты знаешь, что я менестрель? Я ведь стал воином сейчас. И никому не говорил, кто я и кем был.
- По твоим глазам видно, парень, что не воином ты был. По твоим рукам видно, что не боевую секиру и не алебарду носил ты долгие годы. По твоим словам видно, что привык ты излагать речи мудрые, а не кричать ругань в пылу боя. Ты менестрель, парень. Ты лишь одет как воин. Я издавна замечаю истину в людях. Иногда они сами не понимают, кем им суждено быть. И гибнут от того. И сходят с ума. Но ты… Ты нашёл своё призвание.
- А разве орудовать мечом – не призвание каждого мужчины? – заговорил Ле Гуин. 
- Нет! – вскричал вдруг путник. – Нет, и никогда так не было! Это выдумки вашего отсталого, Разъединённого времени, и никогда…
Он хотел сказать «так не было и не будет», но резко оборвал себя. Он не договорил, потому что понял, что проговорился. Ле Гуин мог понять, что его собеседник – не его соотечественник (и не его современник!). И при воспоминании о том, откуда он родом, из какого же времени, волна боли и горечи опять поднялась в душе путника. Он не смел выдавать никому свою тайну. Он решил так, когда Барон понял, кто он есть, понял, что человек из Лучших Времён полюбил его воспитанницу (не дочь!), и приговорил дерзкого молодого человека к Бездорожью. И тот, раскаявшись и обозлившись, зарёкся с тех пор открывать своё происхождение кому бы то ни было. А впрочем… Никто ведь и не спрашивал!
Ле Гуин, между тем, лишь смотрел на путника и не говорил пока ничего. Он всё понял – это подсказывало сердце странника. Он понял, но убивать или оскорблять собеседника не захотел.
Странник робко заговорил:
- Так может, всё-таки споёшь мне что-нибудь?
Ле Гуин откинул капюшон, порылся в карманах, спрятанных внутри его сшитого из шкур костюма под латами, и извлёк на свет небольшую флейту… Странник как зачарованный глядел на этот  неказистый предмет обихода всех менестрелей. Те всегда брали в походы свои такие флейты. Хотя играли они в основном на кифарах, как того требовал обычай. Но всегда, даже в самые тяжёлые годы, эта простая вещь  несла Сказку, сказку о феях и чаровницах, далёких землях и гордых замках с развевающимися флагами… И долго потом, когда менестрель оканчивал петь чарующую свою Речь, сидели слушатели безгласно, всё ещё находясь в тех местах, о которых он лишь только пел…
А когда собиралось вместе трое менестрелей – что случалось очень редко- один из них непременно играл на флейте. И тогда наступало глубокое восхищённое молчание в рядах слушателей-поселян, и женщины да их дети так и сидели с раскрытыми ртами, слушая чарующую их отвыкший от таких звуков слух мелодию. Флейта всегда считалась основным инструментом при исполнении баллад. Но и они были лишь сопровождением, добавлением к самому главному – Речи менестреля.
Ле Гуин заговорил:
- Прежде всего разрешите представиться, друг мой слушатель. – (Странник едва не засмеялся: обычно говорилось на деревенских собраниях – «О Друзья мои слушатели»). – Зовут меня Анатоль из Серга, или Cержа. В миру лишь меня называют Ле Гуином. Но это не есть столь важным. Я хочу спеть вам, о слушатель, о прекрасной…
Анатоль – Ле Гуин вдруг замолчал. Затем заговорил:
- А вы уверены, что вам стоит слушать балладу о прекрасной девушке? Вы ведь говорили, что не стоит этого затевать.
- Да, ты прав. У этих собак из Внешнего Охранения любимым развлечением было привязать меня к дереву и рассказывать друг другу похабные анекдоты. И ржать, наблюдая, как я мучусь. Нет, спасибо! Выбери другую балладу, о менестрель, - ответил странник.
- Согласен, друг мой слушатель. – Анатоль поднёс к губам флейту. – Я хочу рассказать о сотворении нашего Разъединённого мира. О временах, наступивших после Разъединения. Да будет твориться сия повесть! – И он начал играть начало долгого повествования.

Странник издавна знал, что иногда, когда менестрель лишь один и не может одновременно играть и петь свою Речь, его игру подхватывают лесные птицы. Они и выводят ту удивительную мелодию, что повергает в изумление и восхищение сердца слушателей, дополняя саму Речь. Но сейчас стояла ночь, и птицы уже уснули в гнёздах своих. Анатоль – Ле Гуин понял это и отложил свою флейту. И произнёс слова Речи.
- И мир был един когда-то…
- И мир был пуст! – едва не вырвалось у странника, запомнившего на всю жизнь слова Байрона, запрещённого здесь к упоминанию. Поэт этот ещё не родился. И до тех далёких пор ему, страннику, следует лишь молчать и лелеять его пророческие слова.
- И мир был един когда-то, и состоял он из множества стран, великих и малых. И жили тогда наши предки на материке великом, что именуем был Еуропа. Они называли себя Францией, Валахией, Нормандией, Бургундией и Ритарией. И жили они в непрестанной войне и недолгом мире, пока не спустился с небес Ангел и не произнёс слова Пророчества, Времена Разъединившего
«Все вы заслуживаете кары, дети мои. Смерти заслуживают ваши владыки, исправлению подлежат ваши законы, на вечный и неусыпный труд осуждён ваш народ. Знайте же, люди: отныне вы не будете воевать за золото и серебро, за земли и женщин. Лишь за свои жизни будете вы лить кровь. И для обеспечения этого я заведу на земле новый порядок. Вы забудете отныне ваше прошлое. Вы забудете, где находятся земли за морем, забудете, где юг и где север. Вы будете жить каждый в своей стороне. И знайте же, люди: я отделю вас от хода истории, от предыдущего времени, я Разъединю миры средневековья и ваш мир, и оставлю вас на произвол ваших Владык на долгие сотни лет Вы будете жить вне истории и будете сами себе творить историю И я повелеваю назвать год этот, год Разъединения, Первым годом. Старое летоисчисление обязаны будут знать лишь избранные. И последнее: когда-то я вернусь к вам. Я буду судить тех, кто останется на этой земле, и Воссоединю время опять. И те, кто останется после моего суда, опять смогут жить среди ваших детей. А они и не заметят того, что их число вдруг станет больше. Я закончил».
И простёр Ангел свои руки над землёй, и отделил одно время от другого. И содрогнулась вся земля, и хлынула вода океанов на берег, и переместился воздух Земли оглушительным ураганом. И запылал огонь войны по всей бывшей Еуропе, и пылали города и леса, где прятались люди, до тех пор, пока не пришли на землю Маги. И долгие триста лет после Разъединия они боролись с безумцами, что с мечами в руках сражались за земные богатства, оставленные своими хозяевами.       
- А что же Ангел? – спросил вдруг Вендин.
- Ангел исчез с лика небес. И лишь раз он появлялся пред людские очи после того. Он – лишь судия. Исполняют же волю его некоторые Владыки.
Ранее они творили чудеса на сей земле. Они заботились о благе народа, и народ был благодарен им. Но это продолжалось недолго. – Скажи мне, о менестрель, - заговорил опять странник. – Что же случилось с наукой, что существовала до Разъединения?

«Сумасшедший мир, - думал Вендин. - А попал я сюда по воле случая и земной техники. А мы ведь и не знали о таком варианте. Мы никак и не могли такого предусмотреть».
Вендин был физиком–«пространственником», работавшем в команде талантливых учёных на околоземной орбите. Земляне решили, что потенциально опасные эксперименты с пространством и временем следует производить подальше от Земли. А они произвели их множество. И однажды в стартовую камеру попал человек.
После того эксперимента энергия Того Мира хлынула назад через преобразователи. И станция исследователей взорвалась, и это было последнее, что увидел в своём мире Вендин. Его хотели послать всего лишь на Земную станцию-приёмник, но он даже не успел надеть скафандр, когда раздался взрыв. И Вендин произвёл старт без скафандра, - он всего лишь понадеялся на слепую волю.
С Земли, правда, следили за его действиями и держали канал открытым около семи часов. Они успели забросить вслед за ним пакет для контакта и блок связи с Землёй, чтобы проверить, заработает ли он там, в ином гипотетическом мире. А на станцию-приёмник Вендин так и не попал. Его «зашвырнуло» неведомо куда, и он материализовался посреди лесов на юге страны. Группу спасения смогли зашвырнуть вслед за ним лишь через два дня. Но её ждала горькая участь быть убитыми местным Владыкой.
Вендина схватили тогда и доставили в замок Владыки. Там он пробыл долго. Достаточно долго, чтобы полюбить Её. Она, Майди, была землянкой лишь наполовину. Владыка хорошо поработал над ней, внушив её душе и телу, что она местного происхождения. С годами Майди всё реже и реже вспоминала Землю. И мир Разъединения всё больше входил в её сознание. И лишь любовь и поддержка Вендина не давала ёй забыть о Земле.
Они любили друг друга… Но всему в этом сумасшедшем мире феодализма наступает конец. Их разлучили, бросили Вендина в темницу (классическую феодальную!) и унизили до самой крайней черты. И лишь после этого Барон Йоуги, уже не Владыка, судил его. И произнёс это жуткое для земного исследователя слово – Бездорожье.

0

2

Этот мир давно уже поглотил и переварил Вендина. Эта реальность поразительным образом вытесняла и стирала земную реальность, жившую в его душе, земные навыки, знания и опыт, и поселяла вместо них законы этого мира, сухие и непреложные, суеверия этого мира, его легенды, запреты и жизненные нормы. Реальность наступала на него всей своей массой с каждым днём, и он почти уже ничего не знал о ценнейшем для него понятии – Земля. Он, к примеру, забыл давно, что такое «кибернетика». Он знал такое слово, как знал и множество других незнакомых здешним людям слов. Но он забыл смысл этих понятий. Когда-то, в последнем отчаянном рывке к свободе, он передал на Землю через блок связи всю информацию об этом диком мире… И обнаружил, что последние десять минут передатчик не работал. Эта реальность высосала из него всю энергию, изменила и разбила вдребезги сами физические законы, на которых он был построен. И это было страшно. Но лишь поначалу.
Можно сказать, он был счастлив в те дни, когда любил Майди. Этот мир имел ещё одну поразительную особенность. Он давал людям даже времена безмятежного счастья и упоения жизнью, но рано или поздно эти времена заканчивались. И Вендина ещё и заставили заплатить за свою любовь сторицей.
Он бросил блок связи со скалы. Он похоронил погибших товарищей в глухом лесу, куда, однако, вела одна дорога (что не позволило ему посетить их могилы, когда он уходил). И он расстался с Ней. И теперь он мысленно вопрошал у Владык в минуты просветления своего разума: «Ну что же вам, мало сволочи?! Возьмите ещё! Берите!». И заливался слезами от невыразимой тоски, набегавшей на него из глубин сознания.
Вот таков он был, странник по имени Вендин. Во всяком случае, лишь он один себя так называл. А менестрель напротив него и не подозревал в своей наивности, что он не кто иной, как Гость из Того Мира.
Такие загадки скрывали в себе далеко не все бродяги. Менестрелю повезло. И он всё-таки это знал.

Ле Гуин – Анатоль удивлённо посмотрел на слушателя. И ответил:
- Опасную ты тему затрагиваешь, друг мой слушатель. Если ты имеешь в вижду схоластику и семь наук, что звались вольными, то Маги объявили их богомерзкими занятиями и запретили вплоть до Воссоединения. И никто с тех пор ими не занимается. Они запрещены повсеместно.
- Как? И никто с тех пор не наблюдает за звёздами? Не решает уравнений? Не упражняется в риторике?
- Открою тебе секрет, странник-слушатель. Часть искусства владения языком переняли мы, Братство Менестрелей. Нас тогда мало было. Теперь лишь мы несём Знания народу, и лишь мы обязаны совершенствовать Речь нашу. Ибо прекрасное слово рождает прекрасные мысли в умах людей. Я не согласен с теми, кто говорит, будто такое слово может быть лишь формой, скрывающей злые замыслы. Тогда он уже не прекрасно. Оно иссыхает и умирает, если его используют не по назначению. Слово – чувствительная материя. Мы, менестрели, хорошо это знаем. Как никто другой. И лишь человек, готовый передать людям добрые свои помыслы, становится менестрелем.
- Барон Йоуги прекрасно использовал силу и мощь слов, - проговорил странник. – Уж я-то сие наблюдал, когда он говорил свою речь. И Барон не нёс при этом добра ни мне, ни народу.
- Барон редко является воочию посреди своего народа. Я его речи не слышал, - ответил менестрель. – Но говорят… Скажу это по секрету, говорят люди, что он не несёт больше благо нашей стране. Не Владыка он более.
- И они правы, те, кто так говорят! – воскликнул странник.
Менестрель с опаской посмотрел на сидящего у костра человека. Не такой уж он и страдалец, раз говорит такие речи ему, первому попавшемуся на пути. Ох, не прост же этот странник.
- Как же случилось, что вы живёте без науки? Как вы выращиваете хлеб на полях? Неужели вы не хотите избавиться от голода, что наступает чуть ли не каждый год?
- Барон запретил вольную науку, что отвечала за свойства земной поверхности. Он ненавидит таких учёных. И нет ему дела до смертей в его стране, - ответствовал Ле Гуин.  – Мы предоставлены сами себе, и лишь Ангел Воссоединяющий спасёт нас. Народ ждёт. Он надеется, что доживёт до того времени. И кое-кто надеется встретить даже Лучшие Времена. Это мечта наша, пойми же сие, странник!
(Небеса Всемогущие, как будто он не из нашего времени… А, скажем, из Лучших Времён…И я-то объясняю ему, всеблагому, как живём мы, смертные и грешные. Нет, это бред… Менестрель не должен предаваться  таким запретным фантазиям. Небось, и с ума может сойти).
- И так вы живёте? Сотни лет? – послышался вопрос странника.
- Да! – горячо ответил Менестрель. Ему стало горько. – Да, сотни лет крестьяне и рыцари рождаются, живут и умирают, ожидая Пришествия…
- И только ваши сладкие Речи поддерживают их, - закончил странник шепотом. Но Ле Гуин всё расслышал.
- Да! Только мы! И как ты смеешь, бродяга Бездорожья, называть так наши Речи?! Мы стоим на защите того, что изничтожил Барон с его сворой убийц! Разве ты не понимаешь? Если мы исчезнем, если Барон нас перевешает, как он того хочет, народ тихо возьмёт вилы и косы и пойдёт куда угодно! Хоть на его замок! И не будет им дела до того, что после Воссоединения их не пропустят в Рай, в Лучшие Времена! Им, деревенским мужикам,  уже всё равно, понимаешь? И Барон это знает. Потому и живём мы пока на этой земле. Бережём покой проклятого баронова отечества, будь оно неладно вместе с его воинами и самим Бароном на троне… Но есть властители и выше Барона Йоуги. Они-то нас не пожалеют…
- Глупцы, наверно, эти властители.
Ле Гуин замолчал. Затем проговорил:
- Такого даже тебе, изгнаннику, говорить не надо бы. Одно лишь скажу: глупец долго не продержится на престоле Магов из Дола. Сам же престол отвергнет его. Давай-ка спать ложиться. Завтра предстоит опять идти в путь-дорогу.
- Ну, я-то сам себе выберу дорогу, - ответил Вендин и скрылся в тени у костра. Грандиозная политическая перепалка парадоксальным образом оборвалась благодаря одному из участников. Что ж, видать, опять Вендин залез на чужую территорию в чьей-то душе, и какие-то защитные механизмы там таки сработали. Так, раздумывая в терминах физиков-пространственников ХХII века, он укладывался спать, привычно располагаясь на голой земле. Наступал вечер ещё одного длинного дня. И он бормотал:
- Завтра я дослушаю твою песню, друг менестрель… Завтра наступит новый день.
Это была старая ритуальная формула. Она означала долгое прощание в будущем.

На западе горело зарево. На Востоке светало. Люди возносили молитвы к Ангелу Укрепляющему, что говорило о том, что близился час полевых работ. И только один человек в округе не молил Бога о Воссоединении и не умывал в приближении утра свое бренное тело. Он считал, что ему нет в этом надобности.
Этого человека звали Вендин.
Он сидел подле великого дерева, росшего здесь со времен Разъединения, и точил лезвие ножа. Он давно уже умел выбрать самый подходящий для этого камень (а камни, к несчастью, встречались только возле скал, в хоженых местах, и никак не в лесу).
Конечно, лазер с автоматической наводкой лучше такого примитивного орудия…
Но какой может быть лазер и само понятие о лазере в диком магическом мире?
Здесь умудрялись воевать только магией. Проклятиями. Мечами. Искусным словом.
Но не лазерами. Не высокоэнергетичным узконаправленным оружием…
Вендин едва уже мог выговорить этот набор бессмысленных слов.
Кстати, в своих подсчетах длительности его пребывания в этом мире – и в "статусе" изгнанника Бездорожья – он изрядно ошибался. Лет этак на десять. На самом деле срок его изгнания до теперешнего момента составлял около двенадцати лет. Он не был так стар, каким он себя считал. Он всего лишь не мог ужиться со здешним течением времени – и здешней практически отсутствующей в народе хронологией... Народу не было нужды подсчитывать время. И сколько лет прошло со дня Разъединения. Главное – сколько оставалось...
Потому и время в селах не отмечало даже биение колокола. А зачем?.. Просто не было нужды. Воистину, в странный мир попал Вендин...

- Скажи мне, о менестрель, - обратился Вендин к парню, шедшему за ним вслед. Тихо было в тот час в лесу, лишь сухой лесной мох тихо похрустывал под их сапогами... – Для чего существует этот мир? С какой целью?
- Дивные же вопросы ты задаешь, – пробормотал следовавший за Вендином парень. – Этого ведь толком никто и не знает. Ангел сказал в один из дней Поворота сюда, что мы должны ждать и учиться. Учиться смирению, как говорят маги и Владыки.
- А ты им веришь?
- Опасно задавать этот вопрос и такие вопросы вообще, странник. Но я отвечу. Владыки уже не заслуживают доверия народа. И Барон Йоуги особо. Он уже почти в их числе.
- А ты отвечаешь за весь народ?
- Да! - Крикнул резко парень, в раздражении даже замедлив шаг. – Я за него отвечаю! Я истинный менестрель, как ты не понял до сих пор? Я учитель народа! Я несу ему свет знаний! Свет Просвещения! И я умею отличать правду от лжи...
- Почему же ты так злишься? – перебил его странник, говоря все тем же ровным, спокойным тоном. Будто заранее подготовленные вопросы задавал.
И шага он не сбавил... Деревья продолжали мелькать справа и слева.
- Я не злюсь!.. – начал было менестрель, но затем умолк. Прошел какое-то время молча, сосредоточив все внимание на мхе под ногами, и сам задал вопрос:
- Зачем тебе знать смысл жизни?
- Я и не хочу знания смысла жизни. Я сам его не знаю и выведывать у колдуний не хочу. Я хочу узнать смысл того, что случилось до Поворота сюда. Семьсот лет назад что-то произошло. Но что же? И ради чего оно происходило?
- Ты заслужил право быть путником на Бездорожье... Таких вопросов никто мне не задавал.

"А ведь все это было, все это со мной было, и не уйти мне больше от этого"...
Вот уже очень долгое время хранил менестрель одно потаенное знание... Заслуживающее того, чтобы нем говорить о нем никому.
Мальчик, не получивший тогда еще имени, сидел тогда подле обеденного семейного стола и слушал рассказы о былых временах... Рассказы о том, как настала смута, как брат пошел на брата, и друзей не осталось после того больше нигде – одни враги... Среди честных христиан смуту посеял самый что ни на есть Слуга Господень – Ангел Рассоединения... И рассоединил он всех надолго и крепко.
Рассоединил так, что в мире, где перестали работать компасы и прекратили отсчитывать время все хронометры, даже самые искусные, лишь сила правила уцелевшим людом.
Впрочем, в Родном мире дела обстояли почти так  же. Только оторванные от него навсегда люди об этом и не догадывались.
Их никто не спрашивал, эту затерянную в глуши христианскую общину. Хотят ли они жить в новом мире. Их просто забросили сюда - а их подобия оставили доживать в обычном мире, по ту сторону Рассоединения. И когда они посмели опять молиться своему Господу и надеяться на Божье благоволение (Божу ласку), пришли Они...
Маги. Неведомо откуда взявшиеся бесовские отродья, которые были наполнены бесовской же силой и отмерили ее проявления всем сполна – в качестве кары за то, что смели простые люди, не такие, как они, вымолвить Имя Господне.
И были простые люди покараны, все от мала до велика, и ушли они прочь из тех отдаленных лесов, где жили – кто не мог испить воды, кто не мог жить под крышей, а кто и вовсе не мог жить... Потому что ему запретили дышать воздухом. И такое бывало...
Лишь немногие уцелели, сроднились со своими карами, и в очередной раз благодарили Бога (теперь уже тихо и про себя, дабы Маги не услышали в своих замках) за то, что кары не передаются по наследству.
А семья изгнанников все несла свой воображаемый крест по этому новому миру – чувствуя всю его чуждость им, чувствуя оторванность от мира нормального, чувствуя дисгармонию тогда, когда сносили церкви, когда переворачивали и жгли кресты, когда стирали из памяти людской сам Символ Веры... Никому он более в этом мире не был нужен. Все и так перевернулось в нем вверх дном.
И потому семейство это с хлипкими своими силами не могла состязаться с теми, кто пришли неведомо откуда на эти земли, как очередная кара Господня – с пришлыми магами. Они решили затаиться.
И лишь тогда на время Маги оставили их в покое.

Это было целое поколение фанатиков, самоотверженно положивших свои жизни на алтарь своей религии. Они понимали, что не доживут до времен, когда опять восстанет над миром "благодать Божья" – но они искренне верили, что их потомки увидят этот день. И они не сдавались. Они растили детей, замаливали свои грехи и грехи целого человечества, а заодно не переставали передавать потомкам Знание.
И они настолько сроднились с этим миром, что были вполне благополучно приняты им... Точнее, приняты были их дети и внуки.
Теперь их называли просто - менестрелями...

Только вот стоила ли их Благая Весть таких усилий?
Поистине, стоила... Ведь за ее сохранение были отданы жизни многих и многих.

Они вырастили свое поначалу жалкое потомство, из которого они сделали единственное, что можно было сделать дозволенного в этих землях – профессиональных песнопевцев, стихотворцев и учителей. Музыке Маги не запрещали учить. Музыка была усладой в том числе и для их слуха, только вот с единственным ограничением – нельзя было песнопевцам петь о Боге. О Том, ко правит миром.
Они тоже боялись. В глубине души, но боялись.

Потому что никто из них еще не мог поспорить с Богом о большем величии – Я или Ты... Мы или Ты... Маги оказались слишком слабы перед лицом Того, что позволил им захватить власть в этом мире.

Не прошло и двадцати лет, как на землях Еуропы впервые объявились драконы. Сказочные существа, они пугали до того лишь детей при чтении сказок. Но теперь они стали суровой реальностью.
И размножились на землях, бывших некогда общинными и ленными, новые заповедники – заповедники драконов... И стала процветать в них магия, потому что лишь только магия могла решить сложнейшую задачу – воспитать дракона так, чтобы он никогда, никогда не позарился на человеческую плоть. И многие маги с этой проблемой успешно справлялись.
А те, кто не справлялись, успешно были убиты своими огнедышащими подопечными...
Вот такой он был, мир Разъединения. Сказочная страна с несказочными законами, только и позволявшими местному люду выживать...

Издавна было известно, что все пути, могущие дать власть человеку, ведут сквозь капище Золотого Потока. Оно стояло в заповедном лесу, не тронутом никем со времен Смутных Воен после Разъединения, и мало кто из смельчаков осмеливался переступить границы того леса, не то что зарится на сохранность того капища...
А все потому, что тайна окутывала капище не меньшим флером, чем личную жизнь самого Барона. Поговаривали, что до Рассоединения, даже до рождения легендарного Христа там собирались на шабаш ведьмы. Древняя традиция приписывать всю вину и все неясное в истории ведьмам и здесь сыграла свою роль.
Случалось и так, что простые смертные могли случайно прийти на дорогу, ведущую к капищу, и наблюдать исподтишка странные картины на той дороге в дни, скажем, полнолуния или прочих считавшихся "бесовскими" праздников...

По дороге все шли и шли люди. Маги и чародеи. Они шли на свидание с Богом. Они его не знали и не ведали, что он существует на самом деле… Но он был, он существовал и влиял на их судьбы независимо от их веры.
Лишь немногие, поднимая очи вверх и шепча заклинания, догадывались, что за великий момент наступает. Что вот он, близился час расплаты за все действия их на земле, и суд будет суров. И справедлив. Маги  инстинктивно чувствовали это, но не в силах были высказать. Они воспринимали близость чуда как всеобщее трепетание природы вокруг себя.
Как указующий перст, направленный лично на каждого.
Вендин, притаившийся у дороги, молча смотрел на не менее молчаливое шествие. Руки его дрожали от напряжения, оттого же бессознательного ощущения, которое глодало магов. Решалась сегодня и его судьба. Судьба иноплеменца, иномирянина. Человек из Ниоткуда – для здешних людей.
Его бывшие судьи прошагали мимо, ясно различимые в лунном свете. Их посохи поблескивали огнем на посохах, и Вендин разглядел лицо Барона и его советников от магии, что судили людей чинами пониже, чем Вендин.
- Куда они идут, странник? – спросил из-за плеча менестрель.
- В капище. Они отстроили  его в чащобе. И никого туда не пустят… Кроме нас, наверное. Нас-то они рады видеть в любой день и час.

Они долго не засыпали той ночью. Проговорили до полуночи, неспешно переходя с одной темы на другую. Говорили обо всем – об остатках философских знаний, сохраненных в семье менестреля (во всяком случае, о тех, которые не были под покровом религиозной тайны), о том, как живут люди на южной окраине Княжества, где так мало плодородных земель, о том, что такое драконы, появившиеся после Разъединения, и есть ли рациональное объяснение феномену их полета... Бесконечно интересно было слушать менестреля, да и редко страннику выпадали такие вчера – когда можно было сидеть у костра и говорить с собеседником, не ставя между собой и ним незримую черту.
И странную просьбу вдруг высказал в ту ночь Вендин – он просил менестреля посетить когда-нибудь некое место в чащобе, куда не добрались еще простые селяне и охотники, и рассказать всем, кого он встретит позже, о том, что он там увидит... И тогда лишь успокоится душа странника бездорожья.
Менестрель согласился, не придав этим словам особого значения. Мало ли какие причуды бывают у людей, идущих таким странным путем, как этот...
В конце концов, странник не требовал с менестреля клятвы прийти в это место по прошествии ровно десяти месяцев и свершить торжественный молебен богам. Он просто искренне попросил...
И тогда они закончили свой разговор, и обустроили свое место для ночлега – шалаш, наспех сложенный из веток.
И спокойно проспали до рассвета...

Наутро показалась граница. Менестрель первым увидел ее в рассеявшемся тумане, затем ее разглядел Вендин – это были столбы, вкопанные в землю, за ними рвы с горящими огнями. Видимо, здесь и производили те столбы пламени, производившие на наивные души некоторых поселян устрашающий эффект...
Ле Гуин обернулся и произнес:
- Вот мы и дошли, странник. Мой путь лежит в границы Зиернового графства. Иду я прямо к врагам Барона Йоуги... Хочу сыграть для тамошних жителей. Авось получится.
Менестрель не знал еще всей правды... Что через два дня магия Барона сразит и Зиерна, и всю его славную дружину... Но этого Ле Гуину увидеть было не суждено...
Странник отвечал, чувствуя смутно, что стоит на бывшей дозорной тропинке:
- Вот и хорошо. Будь осмотрителен на дороге. Следи за стражниками. Они так и бдят за ней. Лучше иди прежним путем.
- По бездорожью?
- Вот именно.
- Лучше иметь на бездорожье именно такого проводника, как ты...
Речь менестреля прервал свист стрелы. Она врезалась в ствол дерева рядом с ним... Вторая пронзила куст, пролетев возле носа Ле Гуина.
Это был знак нападения. Началась облава его Баронской милости Гвардии Охранения. Ожидалось, что они будут ловить разбойников и лихих людей...
И так себе бродяг. Для забавы.
Убивать-то никого нельзя было. Все, от разбойников до гвардейцев, свято помнили о запрете на убийство. Вот почему они так метко умели стрелять...
Но что-нибудь другое с жертвами можно было делать, не так ли?
Пуще забавы не придумаешь.

Ле Гуин и Вендин бросились в разные стороны, пытаясь скрыться от загонщиков. Но у тех были собаки. А у собак – острый нюх. И он им помог найти жертв – одного на дереве, а второго под камнями у оборонительного рва.

Когда их привели к начальнику охранения, тот был пьян в стельку. Он долго не думал, что с ними делать.
- Потанцуй-ка для меня... – пробасил гвардеец, усыпанный орденами, сжимая горлышко бутля с брагой. – Или поди... Подожди... Ты, это – бродяга?
- Да, - мрачно ответил связанный Вендин. Он уже начинал терпеть неизбежную боль, стоя на этом истоптанном гвардейцами участке... А за болью шла и пелена, медленно, но неотступно застилавшая сознание...
- Бездорожья, небось?
Вендин молчал.
- Хлопцы, ану положите его на дорогу, - проговорил пьяный гвардеец, давясь глупым смехом. – Пусть понежится.
Гвардейцы поволокли Вендина к дороге, пинком сбили в пыль и оставили лежать. Дело происходило уже на закате дня, и в отблесках походного костра все увидели, как зашевелился Вендин, закорчился, а потом закричал от боли, не в силах сползти с дороги... И дружный хохот поднялся над лесом, и потекло вино, и брязнули кубки, и началась потеха... Только не для Вендина.
И не для менестреля.
- Иди, оттащи дружка с дороги. Зубами. Быстро! – прикрикнул на менестреля офицер-гвардеец, недвузначно демонстрируя свой арбалет. Менестрель был связан по рукам. Ноги были свободны.
И он пошел.
Он упал на колени, в пыль, пытаясь как-то передвинуть вопящего Вендина в сторону. Но не удалось. Руки были заняты. Тогда под дружный хохот пьяных гвардейцев Ле Гуин умудрился встать, извиваясь всем телом – и он нашел единственный верный способ передвинуть Вендина с дороги. Ногами. Пинками ног.
Он ударил поначалу не сильно, пытаясь одним усилием ноги сдвинуть Вендина с места. Тот не реагировал, лишь корчился в муках. Тогда Ле Гуинм ударил посильнее…
Вендин отозвался на «стимул» и перекатился. Но дальше он не мог двинуться. Пришлось применить «стимулирование» еще раз…
Так Вендин, перекатываясь, оказался на безопасной земле. С синяками на боках, но уже без боли во всем теле. Менестрель ударил его перед тем несколько раз, уже ни о чем не думая («Лишь бы спастись!»), принесши, наверное, неизъяснимое удовольствие пьяным в стельку гвардейцам, и вышел, покачиваясь, на обочину под их одобрительные крики. Дело было сделано. А сделанного не воротишь.
- Зачем?.. Зачем ты меня бил? – прохрипел Вендин, лежа на земле, почти уткнувшись лицом в грунт.
- Мне приказали!
- Никто тебе не приказывал… Ты сам себе приказал…
- А ты хотел, чтобы ты умер?
- Лучше бы я умер… Чем так… - хрипел Вендин, а затем голова его бессильно уткнулась в землю. Он наконец-то потерял сознание.

- Слышь, менестрель! Это твоя флейта? – прокричал один из гвардейцев, показывая Ле Гуину его любимый инструмент. Тот был некогда, сутки назад, бережно завернут и спрятан в заплечном мешке... А теперь он был извлечен оттуда и пребывал в грубых руках невежественного гвардейца.
- Да, моя, - проговорил менестрель.
- Так сыграй на ней что-то!
- Обойдетесь, подонки, - бросил Ле Гуин, готовясь к побоям. Ему было уже все равно. На этот раз – все равно...
- Я те покажу подонка! Ответишь за свои слова… - далее следовала нецензурная брань. Гвардеец схватился с места, его вело во все стороны, но он проковылял к сидящему на земле менестрелю и схватил его за грудки.
- На тот свет, гад, захотел?!
- Стой, Гердил! – поднял руку начальник Его Высочества Гвардии. – Не горячись, дружище. Пусть лучше споет. Или мы того… Его флейту переломаем. А ему самому кое-что неприятное сделаем. Сам пусть догадается что.
- Понял, сволочь? Ну что, будешь играть? – прокричал воин в лицо менестрелю.
- Буду… - ответил тот. Безразлично. Лишь бы выйти живым…
Вендин, очнувшийся между тем от звуков перебранки, поднял глаза на говоривших.
- Не играй для них… Подонков… Они не достойны этого…
Гвардейцы встали, подошли и избили Вендина. Тот не сопротивлялся. Он не мог.
А целый вечер менестрель играл для них на флейте, и воины один за другим засыпали под чарующие ее звуки – и сбылась бы сказка о зачарованных разбойниках, если бы Ле Гуину предварительно не связали бы ноги. И не расставили бы часовых по окрестностях. Те не пили, лишь хмуро наблюдали за тем, как их сотоварищи у костра засыпают кто где попадя. На менестреля они вообще глядели как на скверную дворнягу... А Вендин пролежал на земле всю ночь, чувствуя вкус крови на своих губах, не смыкая глаз от ноющей по всему телу настоящей боли…
А менестрель, уже лежа на земле, больше не в силах сидеть, изо все сил пытался сохранить внутри себя тот самый храм своей души. И чувствовал, как тот кусочек за кусочком рассыпается под натиском непреодолимых обстоятельств... Он знал, что поступил в этот день неправильно.
Но еще Ле Гуин знал, что абсолютно так же он поступит и завтра, если того потребуют обстоятельства...
А утром приехала карета из Бароновой столицы. По той самой пыльной дороге, на которую давеча бросили путника Бездорожья. Там прослышали, что в плену держат некоего невинно задержанного менестреля – и пригласили его на обед в столицу, дать концерт для самого Барона и его дочери Майди. Никто не знал, что жить во дворце Майди оставалось недолго – но это не играло никакого значения для менестреля. Он был согласен. Он был согласен на все.
Играть, служить, ползать на коленях... Лишь бы выжить.
Начальник Гвардии с удивленной похмельной рожей ("Чертовы маги, и как это они за ночь узнали?..") проводил менестреля к карете. Вендин, приподнявшись из последних сил, шептал менестрелю, чтобы тот не ехал, когда Ле Гуин проходил мимо него. Но тот не слышал. Тот выбрал свой путь. И у каждого, как известно, стезя была своя – а для Вендина она была таковой вдвойне.
- Ты больше не творец, - прошептал Вендин, глядя на ноги удалявшегося Ле Гуина. А затем опять впал в забытье, свалившись на землю и уткнувшись в нее лицом…

Менестрель в полузабытьи сидел в закрытой от мира черной шалью карете, двигавшейся куда-то на запад, чувствуя, что все ближе и ближе то место, куда ему лично как менестрелю хотелось бы попасть меньше всего. Знаменитый довольно мрачной славой замок всесильного Барона, где вершились судьбы половины континента и куда отправляли на суд всех самых провинившихся преступников. Он возвышался в мыслях менестреля над всей бывшей Еуропой, это мрачный каменный бастион времен Великой Смуты, и соперничал с ним лишь далекий северный Китон-Хоруг, скандинавская цитадель, отвоевавшая у предков Барона власть и притязания на владычество. Менестрель чувствовал, как довлеет над ним эта сила, эта власть, причиняющая боль и лишающая рассудка тысячи и тысячи подданных Барона – тех, которые посмели проявить свою особую мысль посреди этого безмолвного порабощенного царства... Он сжал виски руками, пытаясь избавиться от наваждения, боясь выглянуть в окно, зашторенное сейчас черной тканью...
Что-то ждало его там. Что-то неожиданное. Он это чувствовал всем своей сутью.
Он от всей души надеялся, что он это переживет.

- Папа, а менестрель еще придет? – спрашивал в несколько дней Герберт, сын кузнечных дел мастера из Юги.
- Придет, сын. Но не скоро это будет. Жди лета – летом менестрели съезжаются на Праздник Цветения.
- А он споет ту песню?
- Какую?
- О прекрасной девушке Невшатели...
- Споет. Обязательно споет. Жди лета – а пока поднажми-ка на меха...
И Герберт трудился дальше, и пот стекал по его челу от опаляющего жара, а с лица его так и не сходила весь тот вечер мечтательная улыбка... Несмотря ни на какой жар и окрики хозяина.
Он не знал, что этот менестрель в его родное село больше никогда не приедет.
Он ведь уехал в Бароновы чертоги – строить на этот раз новый храм своей души... Радикально отличный от прежнего.

И с тех пор менестрель жил во дворце, спал на роскошных постелях Его Светлости, участвовал в блестящих придворных церемониях... А некий странник по имени Вендин продолжал бродить по лесам и недоступным для людей болотам, владениям Его Баронского величества.
И лишь спустя два года вспомнил Ле Гуин о данном некогда обещании - посетить одно малоизвестное место в заповедных лесах. И наконец-то собрался в дорогу, чтобы его выполнить… Его новые представления о долге, привитые ему самим Бароном, этому не препятствовали.
Но этому решению Ле Гуина предшествовали перемены – прежде всего перемены в статусе его нынешнего хозяина... 

Странный огонь срывался в тот день с небес, и падал, и опалял равнину,  простертую перед двумя странниками. И напоминал он опытным глазам менестреля, наблюдавшим за огнем из-под сени вековых – быть может, переживших вместе с ним Разъединение и Воссоединение - дубов, красные перья фазана, выращенного при дворе Его королевского высочества.
И говорил старый менестрель молодому в год 356 от Сошествия Нового Града Небесного такую речь...

Действительно, с приходом Владык наподобие Барона Йоуги войны прекратились по всей этой многострадальной земле. Двести лет они сидели  в замках своих на берегах рек и на скалистых неприступных возвышенностях. И кто-нибудь из них обязательно взирал на  свои владения с этих высот, поистине с высоты птичьего полета, и хмурился, и решал, как поступить с народом, данным ему судьбой в подчинение. Часть Владык ушла подальше от мира за стенами их замка, заперлась в комнатах с высокими разноцветными окнами… И творили свои заклятья, упиваясь силой, извлеченной ими, властью над живой материей (равно как и над неживой), властью, что могла удовлетворить любые их прихоти. И Владыки удовлетворяли. А насытившись, они возвращались в свои чертоги, где предстояло им опять судить виновных из числа народа – ведь так требовал обычай. Верховным судьей был сам Владыка; низшие его чиновники лишь отправляли провинившегося на суд к нему. И самым страшным для виновных был именно этот суд… Потому что люди оттуда выходили если не в Бездорожье, то на эшафот. Каким бы ни был злым и жестоким Владыка, он всегда видел всю правду о человеке. И карал по заслугам. Мелких провинившихся или тех, кто свершил преступление прилюдно, к нему не водили. А спорные дела Владыка всегда решал так, будто знал наперед, что свершилось даже в комнате за семью замками – как бы ни пытался скрыть провинившийся свой проступок.
Палач ждал своих жертв изо дня в день. Говорили, что ему нравится убивать приговоренных. Двадцать лет уже Барон Йоуги не менял того на своем посту, и людям казалось, что этот вестник ужаса казнил их сородичей всегда.
Система запретов действовала почти безотказно. Мужики и их жены платили налоги свирепым их сборщикам; убийств случалось мало, но Йоуги был прав, говоря о каре для убийц: они жили день-два, а затем выползали из укрытий на свет божий и сами молили убить их, избавив от страшного недомогания. В остальном же законность выдерживалась везде. Менестрели делали свое дело под неусыпным наблюдением бароновых слуг; поселяне распахивали поля, извлекая каждый год ничтожно мало из них… Но Барон строго-настрого запретил нововведения, и народ голодал из года в год, не видя выхода, не зная средства избавления от мук. Но все же вся система держалась. И у нее даже была цель. Там, где-то впереди, мерцала Божественная Благодать, которая должна были прийти в День Воссоединения. А далее – Лучшие Дни… Но кто доживет до них? Кто их увидит?
Не знал сего никто. Даже Изогальд Великий. Даже Барон Йоуги. Не было такой науки, что позволила бы предвидеть будущее людей по отдельности. 

Все легенды гласили, что в ту ночь, ночь перед Воссоединением и Закатным рассветом, в чертоги Дворца Божьего войдут лишь те, кому суждено будет престать перед Судом Бога. Остальные останутся позади, перед дверьми дворца, и Ангел Воссоединения будет вести их назад на землю. И земля разверзнется позади оставшихся, и вспыхнет и пламя, и упадут в него те, кто не верит в Бога или причинил зло ближнему. И затем мир Восстановится.

0

3

Приход нового Князя
Стражник на высокой каменной башне поначалу не заметил странника. Тот подошел к замку Барона со стороны леса, откуда никто в основном не подходит – там были дальше сплошные болота да пустоши, ну, чуточку пахотных земель, дабы слуги в замке имели хоть какое-то пропитание. И все. Ничего там не было. Одно бездорожье.
Но путник шел именно с той стороны, уверенно и напористо переступая по размокшей после дождя земле, и в конце концов подошел совсем близко к мощной каменной стене.
Рва нынешний Барон не признавал. Он мог защитить замок свое магией не хуже всякого рва...
Странен был тот путник. В высокой шапке, в странном, украшенном вышивкой одеянии, подозрительно напоминавшем плащи магов, с небольшим посохом и дорожной сумкой. И когда стражник заметил его, пришедший даже не просил войти внутрь. Он приказывал.
А когда стражник отказался, странный пришелец просто протянул руку и открыл ворота... Не приложив почти никаких усилий...
И гордо вошел внутрь. Под крик боли наказанного за дерзостное непослушание стражника, донесшийся с самой высокой – надвратной – башни...
Ворота сомкнулись вслед за ним.
Барон Йоуги поначалу не хотел пускать незнакомца. Мало ли кто желал ворваться без спросу в его замок...
Но когда маг – а это был великий маг из Земли, Скрытой от Глаз Избранных – откинул капюшон, Барон наконец-то понял, что незнакомец пришел неспроста…

После того прошло три дня. И вдруг слух прокатился по Бароновым землям, слух о том, то Барон – впервые за многие сотни лет – идет войной на Великого Князя бывших Скандинавских земель.
Это в том крае, где войны стараниями Великих Магов не было уже добрых триста лет...
Отряд Барона Йоуги насобирал достаточно большой. Поначалу. Пока люди не узнали, что Барон совсем ополоумел и собирается нарушить запрет на убийство… А уж на это никто из подданных Барона пойти не мог. Он ведь не собирался отменять собственную угрозу кары, наложенную им с целью уменьшить радикально количество смертей поданных от рук самих же подданных в своей округе.
Народ этот готов был совершить разбойничью вылазку... Покалечить пару десятков солдат, заграбастать добро, отпраздновать победу и уйти. Но убивать их... Нет уж. Гуманистами этих вояк сделал за годы правления Барон, истинными гуманистами.
И тогда народ побросал вилы и цепи и остался ждать на дороге, разбив на ее обочинах лагерь, а кто-то – из самых дерзких или трусливых – повернул назад, к своим домам. Последние встретили скорую смерть. Барона, упорно шедшего вперед, оставили практически наедине с Великим Князем.
Барон поначалу карал тех, кто не мог нарушить запрет на убийство. Он сжег пару своих слуг, бросивших оружие и посмевших дерзить начальству, но затем… Он понял, что с этими людьми тщетно так поступать. Они действительно боялись.
И тогда Барон пошел один.
И уже как Одинокий Барон он вошел в Замок Иурена на свидание с Великим Князем.
Чтобы самому вскоре стать князем… Князем Многоликим.

Многое говорили "сведущие люди" о том, что произошло в тот день с тем князем. Говорили, что сам маг Сатр помогал Барону захватить власть в княжеских владениях, говорили, что неведомый дотоле подданным дракон из секретного узилища под замком князя был выпущен на волю и проделал в замке великие разрушения... Но все это говорилось теми, кто не видел происходящее воочию.
А между тем все было просто. Одна магия победила другую.
Барону очень помог тот факт, то они с князем были троюродными братьями. Родство крови... Оно приносит власть тем, кто жаждет трона и при этом владеет каким-то магическим даром.
А Брат Сатр, отшельник из Земель Невидимых, действительно помог Барону достичь наивысшего трона во всей державе... Взамен он не получил почти ничего. Тихо и незаметно удалился он из Дворца Тысячелетнего, одетый в неприметный серый плащ, пока Барон - неосмотрительно с его стороны - пировал, празднуя победу, в одном из самых потаенных подвалов замка...
Но волшебник, проигнорированный в день ликования Бароном, готов был взять свое позже...
На последнем, решающем собрании. Которое наступит в Магическую Ночь.
В Ночь Поворота Домой...
О, он так его ждал... Он так жаждал, чтобы этот день скорее настал...
И не так уж брату Сатру было важно, что в тот день сам Барон будет повержен... Он ведь с радостью приложит к этому свою почти всемогущую руку.

В тот вечер бывший Барон, носивший отныне имя Князь Многоликий, смотрел много часов подряд на песочные часы, отсчитывавшие время до Дня Поворота. Это были единственные подобные часы на всей Земле.
И они считали. Они медленно и неумолимо пересыпали песок.
Подле них на полу лежал их бывший, ныне бездыханный, хозяин. 
Для него время Перехода уже настало.
Кому-то не пришлось так долго ждать...

А вокруг замка собирался народ. Кое-кто уже праздновал победу.
"Рано празднуете, - думал Князь, наблюдая за этими за этими комашками, сновавшими у ворот замка. - Вы посмели отступить, когда я это вам не приказывал?
Такого я вам, мелким людишкам, никогда не прощаю..."

И он в тот же день сдержал первое свое обещание.
Сдержал так, что мелкий люд это долго помнил. Уж он-то не мог не запомнить то, как огонь лился на него, праздновавшего в то самое время победу, с небес...

0

4

Сказание об очаровании противоположного пола...

"Как я сюда попал?.. И что я делаю в этом зале?"
- Вы не пьете вина, молодой незнакомец? – задала ему тогда вопрос Майди, игриво усмехаясь невежественному тогда еще в делах этикета парню, показывая раскосые глаза и великолепное платье, шелковистым водопадом спадающее до самого мраморного пола... И то, что таилось под платьем, завлекало и заставляло играть воображение, заставляло мечтать о недостижимом при первом же взгляде...
- Пожалуй, нет. Лекари не разрешают, - неуверенно ответил в от час молодой незнакомец (для кого? Только не для самой Майди...), ежась от острого чувства неуюта, возникшего перед лицом этой молодой дамы с прекрасными голубыми глазами, в шелковом платье и с игривой улыбкой... Оно смешивалось с прежним чувством, заставляло молодого человека озираться нервозно по сторонам этого странного псевдорыцарских времен зала с огромными свечами (пятиконечной формы) в роскошных подсвечниках, менестрелями - и блистательными придворными дамами...
- А вот я выпью. Хоть сам Барон не одобрит моего поступка, - с долей наглости заявила дама и поднесла кубок к губам. Не подобало так пить молодой девушке, да еще королевской якобы крови – запрокидывая голову, с открытым противопоставлением Самой Себя воле Самого Йоуги, но она пила... Не страшась ничего, пусть даже кары небесные свалятся на нее сию же секунду.

...Она ведь никогда ничего не страшилась, эта гордая девушка, пришедшая из ниоткуда и ушедшая в никуда. В небытие. Но тогда Барон был благосклонен к ней. Он питал к ней почти отцовские чувства...
И легко забывал ее мелкие и ни к чему серьезному не приводящие шалости. На время.

Только вот летопись Времен всегда велась. И Маг Звездочет прилежно вел в ней записи, схватывая на лету с помощью чар своих все – и кто что выпил на балу в баронском замке, и кто с кем переспал в ночь после этого, и чьи через положенный срок родились дети... Все он знал, этот наслышанный обо всем, усердный и тертый звездочет, лишь только свою судьбу он предугадать не мог... Не смог он прознать, что будет он висеть на Драгоценной Башне три года спустя, с завязанными за спиной руками и вывалившимся от удушья языком, потому что всего-то посмел он украсть из казны три серебреника. Грех, за который какого-нибудь крестьянина выпороли бы прилюдно на площади и оставили бы валяться в грязи... Но здесь тяжесть греха зависела также и от положения провинившегося. С положением Магу Звездочету на сей раз не повезло. Не прощал таких дел Одинокий Барон. Никому и никогда. Хотя бы провинившимся был и тертый Маг. Хоть сам Бог... Барон мог сметь и Богу бросить вызов.
Он ведь в него почти не верил.
Почти. Потому что откуда же взяться еще Ангелу Воссоединяющему, как не от Бога?
А откуда взяться Ангелу с карающим мечом, Ангелу смерти? Опять–таки, от властелина всего сущего...
А ведь барон хотел и на них заработать себе путь в вечное блаженство
В то место, которое истребленные им и его "собратьями" христиане называли раем...

Незнакомец в тот вечер просидел за роскошным обеденным столом, не отрывая взгляда от Майди – от того, как томно она откидывалась в своем почти королевском застольном кресле, от того, как бегали ее пальцы по струнам невесть откуда взявшейся в бальном зале простой менестрелевой лютни... (Откуда ему было знать, что лютня та была не простой, а прошедшей через сотни рук магов и менестрелей, заслуженно считавшейся лучшей во всем княжестве?..) Казалось, она умела все и была обучена всему. Соблазнять, играть на лютне и петь... Петь, зачастую не зная до конца слов песен. Она просто домысливала их – и оттого знакомые нездешнему парню еще со времен лечения в ленной деревне песни казались ему неуловимо новыми... И такими прекрасными.
Вендин сидел и зачарованно смотрел. А потом, когда за дело игры и Речи взялись настоящие профессионалы, придворные стихотворцы и менестрели, он не мог не настоять и не пригласить Майди на танец...
И она, как всегда, не без некоторого наигранного сопротивления со своей стороны, в конце концов охотно согласилась...
И тогда уже весь двор знал, чем для них окончится сегодняшняя ночь.

Вендин так и не выпил до конца положенную ему чашу вина в ту странную и благодатную ночь. Зато познал радость близости к женщине, принеся неизъяснимое чувство удовольствия звездочету, усердно описывавшему в своей башне пикантные подробности ночной встречи Вендина и Майдины Великой... Звездочет трудился не покладая рук, и миссию свою – миссию дознания всего про все – он выполнил блестяще...
Вендин, впрочем, тоже.
О чем впоследствии, стоя на никогда не хоженой человеком тропе в Вестлидийском лесу, не раз пожалел.
А ведь так вся эта история и начиналась. С кажущимся невинным вопроса о том, будет ли Вендин пить крепкое и считающееся эталонным во владениям Одинокого Барона клемансийское вино.

…И опять, много эпох спустя, чудились страннику жестокие и безжалостные слова Барона, опять унижавшие его и вызывавшие боль... Вот только неясно было, произносил ли когда-либо их сам Одинокий Барон...
"И не будет для тебя разницы, какую женщину желать более – Майди или любую другую... Все похотливые самки рода человеческого будут одинаково равны в твоих глазах. И потому, встретив ЕЕ, тобой овладеет лишь стыд и горе, и больше ничего... Потому что любовь, поймешь ты, - это лишь темный инстинкт, созданный Богом ради продолжения людского рода. И ныне лишь я могу изменять твои инстинкты так, как Я волен..."
Так говорило Барон, во всяком случае, так он внушил в свое время Вендину...  Но говорил ли он правду?
И еще вопрос – откуда он узнал слово "инстинкт"?..

Ему очень не хотелось в эти слова верить. Они подтверждались каждый раз, когда он видел на своем пути женщину и мгновенно забывал обо всех данных другой - любимой - женщине клятвах. Но Вендин упорно не верил. Если бы он проникся этими словами, Барон бы добился своего.
В том ведь и заключалась цель наказания – показать, что человек всего лишь похотливое, ограниченное произвольными рамками и малоразумное существо...
В своем мире, будучи у себя дома, Вендин никогда бы не поверил в эту чушь.
Здесь же барон и впрямь мог диктовать свои законы людям. И впрямь мог делать из них то, что хотел. Создавать из них то, что он в них только и видел - существ, способных лишь совокупляться и влачить свою тяжкую жизненную ношу. Существ, лишенных гордости и осознания того, что они способны сделать в жизни больше, намного больше... Больше, чем поиметь самку, построить в убогом селе очередную хибару и вырастить скудный урожай...
И вырастить точно таких же детей – которые появятся после того, как они поимеют самок...
Все в соответствии с природой, не так ли?
И это им поет свои песни менестрель? Это они млеют от сладостного звука флейты? Что же они делают всю остальную жизнь?..
Неужели только "добывают хлеб насущный в поте лица", как гласит забытая здесь книга, и поклоняются далекому Барону?
Идеальные рабы представлялись Вендину именно такими. Рабы Владык, рабы природы... Заложники собственных гормонов и неведомых сил Земли, запрещавших раз и навсегда делать определенные действия.
Но кто же тогда он, Вендин, поднявшийся около тридцати "субъективных" лет назад над Землей? Воспаривший над ней, как тот самый упоминавшийся везде Ангел?.. Кто же он, выживший посреди вакуума, в межпланетной пустоте, отделенной от его хрупкого человеческого тела лишь несколькими сантиметрами надежнейшей в мире защиты?
Неужели Барон хочет доказать ему, что он, выходец из времен пика земной цивилизации – такой ж, как все?..

Вендин знал, что он иной. Пусть он ходит по бездорожью... Пусть он пьет воду из болот и ручьев... Пусть люди плюют в его сторону и указывают пальцами – он выше этого мира.
Эта мысль спасала Вендина. Как и все мысли человека, она была лишь отражением его внутреннего мира и никак не относилась к тому, что философы и теологи в том мире, мире, который все-таки наступил и "сбылся", называли истиной.
Да и кто ее видел и знает, эту истину?..
Наверное, никто. Оттого убеждение, владевшее душой Вендина, вполне могло сойти за правду.
Оно было не менее истинно, чем убеждения магов в своих замках и всех странствующих менестрелей...

Но связи с женщиной нему все равно зачастую хотелось больше всего на свете.
Действие таинственных веществ людского тела, веществ, давно открытых в мире, откуда вернулся вспять Вендин, и так влиявших на все помыслы мужчины о противоположном поле, все же еще никто в нем не отменял.

...А ведь она была поразительно красива, эта Майди Горская. Тогда она одевалась в прекрасные шелка, доставшиеся от эры Соединенных миров, и пила изысканное вино из тонких граненых кубков – это был ее внешний облик, ее внешняя сущность. И взгляд ее ранил в самую душу, томил и истомлял до самого дна души, и хотел заполучить всю твою душу до конца – и это была ее сущность внутренняя. И Вендин готов был с радостью ее продать, эту свою бессмертную душу, сущность своего тела, просто подойти и увлечь эту поразительную... Девушку?.. Самку? Увлечь в постель и не отпускать от себя на ближайшую часть жизни...
И еще он был в нее влюблен. По век жизни. Он ее любил и сознавал, что этим он ставит себя на ступень выше остальных. Потому что остальные были во всем рабами – рабами Барона, своих прихотей, своих титулов, денег и почестей... И на всю эту огромную страну лишь один человек чувствовал себя вправе свободно жить и свободно любить – и этим человеком был Вендин.
Свобода долго правила балом в их отношениях...
Только все бароны Еуропы давно изжили в себе и подданных привычку жить свободно.

Майди блистала своей поражающей красотой до самого момента их разлуки...
Вендин уже не знал, и никто ему не рассказал, как в первый день после своего заточения Майди закрыла лицо платком, как отгородилась от внешнего мира на долгие годы и как тихо увядала ее красота в тиши склепа, которым стала для нее башня ее родного замка...
В конце концов, кому достался худший удел – ей или безмолвному страннику Бездорожья?

0

5

Вот. Коммент.
"Повесть о бездорожье" Олега Андроса с первых же строк переносит нас в довольно странный мир. Мир, где есть всеобщие дороги и непознанное Бездорожье., мир, где правит жестокий тиран и уже давно нет войн и убийств. Странный мир. Странные законы, странные наказания...

Rusia написал(а):

Ведь человек наказывается за его деяние. Так пусть он желает свершить его вечно!

поневоле возникает вопрос: а если он насиловал? или грабил? Пусть желает этого вечно?
Обращают на себя внимание и диалоги:

Rusia написал(а):

- Скажи мне, воин, - проговорил Вендин. – Не видел ли ты девушек в здешних местах?

Первая фраза после знакомства... Да... Или это у девушек восприятие другое? :)
Однако практически все персонажи в повести - весма узнаваемы.
Барон:

Rusia написал(а):

Потому что семьсот лет назад Великие Маги из Дола Высокогорного наложили на эту землю свои запреты. Я пришёл сюда двести – пойми, смертный, двести! – лет назад и долго колдовал, пока не сломил их систему и не бросил такие занятия. Теперь я волен сам налагать проклятия.

принёс свой режим на чужие земли... Никого не напоминает?
А вот Ангел Рассоединяющий мне почему-то напомнил 3-х человек и Беловежскую пущу, 3.12.1991.
В образе безмолвного странника Бездорожья перед нами предстаёт сам автор, та часть его сущности, которая продолжает бороться даже в безвыходных ситуациях. Но в образе Менестреля мы видим вторую часть его души, ту котрая может сдаться и сдаётся, подстраиваясь под предложенные условия. 
Сам тот мир мне показался чем-то вроде души человека. Кто-то идёт проторенной дорогой и ищет лёгкие пути, а кто-то иногда уходит в Бездорожье... Прокладывать новые тропы и познавать самого себя.
Поневоле вспоминаются слова Татьяны Устиновой: "если хотите, что бы что-то сбылось - напишите об этом. Или не пишите, если вам это не нужно." Мысль материальна...

0

6

Rusia написал(а):

А вот Ангел Рассоединяющий мне почему-то напомнил 3-х человек и Беловежскую пущу, 3.12.1991.

Странная ассоциация...

Rusia написал(а):

Поневоле вспоминаются слова Татьяны Устиновой: "если хотите, что бы что-то сбылось - напишите об этом. Или не пишите, если вам это не нужно." Мысль материальна...

Олег Андрос и как, сбылось?

0

7

Cat не трожь автора )

0

8

Мдя... Вот,  что бывает,  когда летит фотошоп.)

0

9

В Неофициальной газете вышла рецензия Саши Волочан на "Повесть о бездорожье".
http://gazeta.univ.kiev.ua/?act=view&id=2225
P.S. Сам не пойму, что имелось в виду под "инверсией мифа", но в остальном мне понравилось.

0


Вы здесь » Форум | belpotter.by » Рассказы » Повесть о бездорожье