Форум | belpotter.by

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум | belpotter.by » Рассказы » Возвращение к жизни


Возвращение к жизни

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

Автор: Олег Андрос
Выкладываю по частям...

0

2

Возвращение к жизни
Часть I

В  год Грифона, в последнем месяце зимы, недалеко от возвышенности Скумандры, в монастыре  Гор происходил некий диалог.
В  тот день армия с юга пришла к этому монастырю, поистине святому месту. Ее вел Тар, слава которого гремела на все южные Земли. Это был незаурядный полководец, и вот, чтобы показать своим “золотым войскам”, что и он уважает веру древних, он пришел под врата храма и потребовал у жрецов разрешения войти. Армия ждала, разбив недалеко лагерь.
С презрением и недоброжелательностью посмотрели жрецы-привратники на полководца. Давно Тар не встречал таких наглых, по его мнению, взоров, обращенных на свою особу. И поначалу гнев овладел им, но он вспомнил, что эти жрецы никогда не поднимают меча на того, кого они не считали равным себе. Достойным противником они считали только самого дьявола и его слуг. Презренные жители земли, чье прошлое и будущее они знали всегда, их не интересовали. Для них имелись отточенные приемы ближнего боя, после которых случайные воры или святотатцы оставались калеками на всю жизнь. Или на очень долгое время.
Ох, не думал Тар, что жрецы уже знали, какие для них наступают времена и   не думают о том, какого рода враг перед ними  - мелкий или крупный.
...Раздвинулись тяжелые створки ворот, и Тар,  вооруженный  до зубов, вошел в огромный “холл”, позвякивая доспехами, Его телохранитель остался ждать здесь. Жрецы окружили его, у каждого из них, как ни странно, в ножнах был меч (“Это как же, дьявол может застать их в собственном монастыре?” - думал Тар, оглядывая это древнее, тяжелое на вид оружие). Эхо глухо отражалось от высоких сводов помещения.
Тар и его проводники прошли в следующее, поменьше высотой.  Так они прошли пять все уменьшающихся в размерах помещений, затем один коридор, и, наконец, Тар прошел через огромный вход в “кабинет” управляющих храмом.
Это помещение поразило его, как и всех, кто бывал в нем первый раз.
Две вещи, напоминавшие   статуи, висели в воздухе справа и слева. Ничто не поддерживало их. Рассеянный синий свет освещал их, источник света тоже был не виден. Сверху располагался прикрепленный чем-то к высокому потолку символ Храма – садящийся, широко раскинувший крылья огромный орел, державший в лапах какую-то вещь, которую Тар никогда в жизни не видел. На ней он разглядел  немного светящуюся зеленоватым светом в полумраке под потолком пятиконечную звезду.
Какие-то странные, нечеловеческие узоры покрывали все стены этого зала. Они как будто ломались под очень странными углами. Узоры светились, освещая центр комнаты, но оставляя тени возле стен. Еще стены покрывали кое-где надписи, тоже слабо светящиеся. Впрочем, Тар читать не умел и интереса к письменности никогда не испытывал.
Еще много вещей, не поддающихся описанию, увидел Тар в этой комнате. А  еще он увидел трех жрецов, сидевших на странного вида тронах прямо перед ним, в конце зала. Откуда-то появился, неслышно шагая по полу, четвертый жрец. Он и начал без всяких вступлений:
- Что тебе надо, солдат?
- Я пришел просить вас, жрецы храма Гор, узнать мою сущность и ответить на мой вопрос, - начал Тар, произнося традиционную фразу, которая для его грубого солдатского ума абсолютно ничего не означала - Я хочу спросить вас, храмовники, чем закончится моя война.
- Твоя война, - с иронией в голосе произнес один из них. Он встал и подошел почти вплотную к Тару.
- Ты знаешь, наверное, как мы относимся к войне. К вашим проклятым войнам. В своем бесконечном идиотизме люди ведут их, не думая о последствиях. Ты ведь никогда не думал, что будет с завоеванными землями после войны, не так ли, Тар? – издевательски спросил храмовник.           
- Не доводи меня, жрец, иначе твоя шкура узнает, что такое война, - угрожающе произнес Тар. Он был из тех грубых людей, которые мгновенно приходят в ярость, лишь только заслышав, что их прямо или косвенно оскорбляют. Даже если они просто подумают, что их оскорбляют. Такие люди были крайне опасны для общества, когда находились на руководящих должностях…   
- Грязный смертный, ты проиграешь эту войну, - сказал, чуть улыбаясь, храмовник. – Горцы вдребезги разгромят твою армию, а твое тело втопчут в грязь на обратном пути. Я расскажу тебе лучше о том, что будет после этого. Будет война. Будет очень большая война, но ее начнешь не ты. Начнут твои потомки. Будут литься реки крови, но ни ты, ни твои потомки не смогут завоевать эту страну. Прольются реки крови, но те, кто одержат победу над твоими правнуками, будут победно смеяться …
- Заткнись, храмовник, - сказал Тар.
- Они будут смеяться, Тар, видя, как великие воины из долины корчатся на камнях Скумандры и взывают о помощи…
Тар выхватил из ножен меч и изо всех сил ударил храмовника, целясь по шее. Реакция старика была почти молниеносной: он схватил Тара за руки, сжимающие меч, и повалился вместе с ним на пол. Однако даже храмовник не смог преодолеть бешеный нажим Тара. Он сжал старику руки и сломал их, меч со звоном покатился по каменному полу.
Тар встал, поднял меч и ударил храмовника опять. На этот раз он добил его.
В тот день рыцарь с большим трудом выбрался из храма Гор. Храмовники не могли не отомстить за убийство своего почтенного собрата и организовали на полководца настоящую охоту. Но их было слишком мало. Отряд из войска Тара, явившийся по зову телохранителя, перебил почти всех, а на выходе из ворот храма Тар бросил артиллеристам:
- Взорвите замок.
Те исполнили задание, и спустя десять минут грохот взрыва огласил окрестности на многие километры. Огромная туча дыма, подсвеченная заревом гигантского пожара, поднялась над разрушенным храмом в вечернее небо, подобно ядерному грибу, который вырастет на этом месте несколько веков спустя…
На следующий день отряды Тара пошли в атаку.

Поздно ночью весной семисотого года Грифона Орлы Смерти вторглись в эти горы. Громадные кони, закованные, как и наездники, в черные доспехи, понесли захватчиков по горным ущельям. Орлы смерти – так их потом прозвали горцы – были вооружены всеми видами тогдашнего боевого оружия. Пощады они не знали.
На дороге, названной когда-то по иронии судьбы Дорогой Жизни, стояли три поселения мирных жителей гор. Бронированная армия Орлов вторглась сразу во все три, и за несколько минут убила сразу всех до единого. На следующий день на месте этих поселений были лишь разровненные черные пятна. Орлы смерти облили дома какой-то смесью и подожгли. И долго синее, красное и зеленое пламя освещало атакующим ущелье – Дорогу Жизни…
На дикой скорости рыцари двинулись дальше. Их гигантские кони усталости не знали. Они помчались мимо древних руин Серой Крепости – она была построена где–то тысячу триста лет назад. Теперь там жил только старый отшельник, человек довольно мудрый. Он наблюдал за проскакивающей мимо бесконечной армией, которая не позарилась на замок, который таковым давно перестал являться…
Разбуженные грохотом подков, жители следующего поселка уже со всех ног бежали в горы. Оружия здесь не было никакого.
И Орлы огнем и мечом отмечали свой путь по предгорьям.

Тар надолго запомнил бешеный отпор, учиненный его войскам в городе Дарлинге. Тот день едва не стал днем неудачи всего похода.
Дарлинг был огромным и красивым городом, стоявшим на берегу небольшой реки Дана.. Жители давным-давно прокопали канал вокруг города и соединили его с Даной, сделав таким образом достаточно эффективное прикрытие. Остроконечные купола храмов сияли в тот день по всему городу, открывавшемуся с высоты перед Таром. Он видел город и горы, видневшиеся вдали. Дарлинг находился в огромной долине, со всех сторон его окружали горы. Дана образовывала дальше большое озеро, на берегу которого стояло одно из самых древних святилищ проклятых горцев.
Широкая, мощная линия укреплений опоясывала и Дарлинг, и озеро. Тар свирепо смотрел на них; «что ж, - думал он, - с пушками и войсками, готовыми драться, я сомну и укрепления, и город». Он представлял, как он будет убивать храмовников и проклятую горскую армию. О-о, этот день будет днем славы, Славы с большой буквы.
Солдаты ждали.
И встала перед мысленным взором Таром поразительная по красоте картина, картина великого собрания в твердыне Южного Берега, где великий стратег Кирим оглашал свою пламенную речь:
- Поднимитесь, о сыны Сапты Великой, и обратите взоры свои на Скумандру! Полнится эта страна нечистью и богатством незаслуженным, потому что грязные приспешники магии им овладели!.. А мы лишь безропотно угождаем им! Мы, люди! Разве иссякла сила в руках ваших, о гордые рыцари с Южного Берега? Разве не бурлит кровь в ваших жилах, предчувствуя великую сечу, в которой погибнут все жрецы и тираны Скумандры? Разве мы больше не люди? Истинно речу вам: только мы настоящие мужи в этом мире! И только мы достойны этим миром владеть!
И взревела толпа, и заблестела на солнце клинков сталь, и стало собираться по всей стране великое войско, готовое напасть на свого ближайшего соседа – великую горную страну Скумандру... И двинулись закованные в железо полки по древним дорогам, уводящим в горы, уводящим в места, откуда поворота уже им не будет...
Потому что "только настоящие люди способны бросать вызов судьбе".

И вот, утром, Тар двинул в атаку все свое войско.
И потерял в сражении половину этого войска.
Артиллерия открыла огонь по укреплениям, и, действительно, поначалу смела их. Но чертовы горцы, как муравьи, облепили то, что осталось от укреплений, и двинулись в контратаку. Их возглавляли жрецы с факелами в одной и с мечами в другой руке, и они воевали свирепее всех. Тар бешено крушил жрецов (он пошел в атаку вместе со всей армией), он наслаждался каждой смертью жрецов – от его руки. В его щите застряло уже где-то десять стрел. Стрелы дождем сыпались с разрушенных укреплений, которые никак не могли захватить солдаты Тара.
Бой шел уже час, когда горцы наконец вроде бы отступили к городу. Тар прошел по горе трупов, наваленных на укреплениях. Он нес в руке знамя своей страны. То, что он увидел, заставило его кинуться тотчас на землю, залитую кровью…
На него и его армию смотрели жерла пушек, которые неведомо откуда взялись у горцев. А Тар когда-то думал, что у этой «низшей расы» не хватит ума и катапульты изобрести… Как только захватчики пересекли линию укреплений, пушки дали залп…
Уже не люди Тара скатывались вниз по горе трупов. Это были разорванные в клочья тела. Обезумевшие солдаты со всех ног бежали назад и скатывались вниз. Тем временем горцы перезарядили пушки и дали залп. Гора из трупов осыпалась, тела и обломки падали на убегавших, а там их уже встречала другая линия наступавших.
Тар сам едва не погиб под огнем пушек. С древком сломавшегося знамени в руках он вернулся к линии своих солдат, которые выставили копья и встречали этими копьями убегавших.
Тар, окровавленный и оглушенный взрывами, добежал до них, спрятался за бронированными спинами и опять развернулся лицом к врагу. На гребне бывших укреплений опять появились чертовы враги. Муравьи проклятые. Тар закричал:
- В атаку!
И бронированная линия, выставив копья, пошла вперед. Горцы тоже построились и пошли навстречу, копей у них не было. Зато у них взялись откуда-то знамена, они гордо несли их и смотрели прямо в глаза врагам.
И встретились две линии пехоты… И опять началась бойня.

Да уж, Тар научил свою армию воевать. Он научил воинов не жалеть ни себя, ни противника. В этой битве он впервые словил себя на мысли о том, в какой ад он попал. Горцы дрались как звери, и даже солдаты Тара отступали. Жители Дарлинга явно не собирались отдавать земли свои даром.

Юнг стоял на широкой городской улице и наблюдал за повозками. Ехали и ехали повозки, и чего на них только не было… Но в основном с поля боя везли трупы. Трупы, сломанное оружие, доспехи, и опять трупы…
И колокольный звон жалобно раздавался в холодном воздухе. И звон другого рода, звон мечей раздавался над городом.
И тогда Юнг принял решение. Он неслышно окунулся в тень воняющего нечистотами переулка и пошел, время от времени тревожно оглядываясь по сторонам, в сторону Ворот Исхода. Чтобы навсегда скрыться из этого города.
Мечи не переставали звенеть где-то далеко, за мощными городскими стенами...

Тар добился своего. Он захватил город. Он убил огромное количество защитников, сам был тяжело ранен, но он взорвал укрепления, взорвал мощные городские стены и по трупам ворвался в Дарлинг. Кровь сочилась сквозь бинты, которыми обвязали колотые раны на теле Тара, но Тар, опираясь на меч, поднял руку и прокричал что-то вроде: «Теперь я – хозяин здесь! Я – хозяин этой страны! Убейте их!».
И гвардия, закованные в сталь пехотинцы побежали вперед, они падали, проваливались в ловушки, горцы открыли огонь из своих пушек – теперь откуда-то из центра города… Затем защитники вылили прямо на улицы, захваченные гвардейцами, какую-то горючую смесь, которую тут же и подожгли. Несколько тысяч литров.
Даже Тар, который навидался всего и отступал лишь в крайних случаях, едва не сошел с ума при виде такого зрелища. Огненное море плескалось перед ним, и окровавленный воитель едва не дал приказ об отступлении…
Рыцарь по имени Юнг отступал в тот день из Дарлинга вместе со всей армией, под проливным дождем, который начался вскоре после того, как горожане сожгли гвардейцев Тара. Воины ехали мокрые, вода стекала с кольчуг и щитов, попадала внутрь раскрытых шлемов… Но никакой дождь не мог погасить пылающие улицы. Огромный по территории, невиданный пожар охватил Дарлинг, и казалось, сама земля помогала своему народу…
Позади продолжался бой, а этот отряд рассеивался по лесам, окружавшим Дарлинг, чтобы придти в себя и отомстить Тару и его слугам за все…
И предсказание жрецов постепенно сбывалось. По мере сокращения числа врагов и обагрения горских клинков новой и новой кровью.

Начиналась гроза. В небе сверкали молнии, их яростные вспышки высвечивали путь далеко наперед, когда Хансана шла по полуразрушенному лагерю, держа на руках ребенка, закутанного в последние оставшиеся теплые тряпки, чтобы защитить от осенних холодов. Хансана шла почти в полной темноте, и лишь вспышки молний и факела, остановленные возле палаток, освещали ей дорогу. Гроза все не стихала, а далеко за хребтом беспрерывно горело что-то. Что-то взрывалось где-то далеко время от времени, освещая кроваво-красным отблеском иззубренный перевал.
Шла Хансана к жрецу Одгеру, единственному из оставшихся в лагере, кто еще мог ей помочь.
Жрецу выделили отдельную палатку. Когда Хансана подходила к ней, он как раз вышел из своего жилища. Он явно собирался только что в дорогу: на голову он уже водрузил шлем с каким-то украшением из меха, к поясу были прикреплены ножны. Одгер поднял забрало и заговорил:
- Здравствуй, женщина Хансана. Я знаю, мать Верилина, как тебе помочь.
Он знал уже все. Что Юнг уже уехал в ныне сгоревший Дарлинг и вряд ли сможет вернуться. Что Хансана пришла просить о защите ее ребенка. Которого Одгер просто обязан был сберечь...
- Одгер, я прошу вас... Я отдаю вам Верилина, с вами он не погибнет. А вот меня могут убить, - запинаясь, поговорила мать. Она отдала малыша в руки Одгера, и не подозревая при этом, о чем сейчас задумался жрец. Он думал о том, что в руках его - будущее Скумандры. Ни много и не мало. Какого именно рода, он не знал. Предвидение определенных ответов не давало, да и не могло их дать тогда. Когда на волоске висела эта самая Скумандра. У будущего сейчас было множество альтернатив...
Известно лишь было, что ребенок этот даст жизнь чему-то очень важному – именно для этой исстрадавшейся земли.
Еще неизвестно было, возьмет ли Хансана меч в руки и начнет ли убивать людей. Живых существ. Которые давно уже не гибли насильственной смертью в Скумандре. И уже тем более не гибли от руки женщины.
А она взяла...

И погибла с честью.

Одгер взял в дорогу еще двоих людей. Мрачного, молчаливого парня Астера, не присоединившегося по каким-то своим причинам к войску, и Бэрдока, солдата, отлично знавшего дороги в этом краю. Без него обойтись было нельзя.
А вокруг неистовствовало время, названное триста лет спустя потомками Средневековьем. Оно было кровавое и дымное, это Средневековье. Копья, штыки и мечи сталкивались в борьбе, не дававшей пощады никому. Пушки палили по стройным рыцарским рядам и сносили головы людей. Звери терзали тела погибших, которых никто не удосуживался вовремя захоронить...
Нет, не гуманным было это время. Говорят, это был естественный этап развития человечества. Время "зверей в человеческом обличье"... Время рыцарей, королей и хлебопашцев. Дни магии давно прошли. И только три человека во всем краю знали ныне, что будет потом.
Эти трое были жрецами, теми, кто выжил в резне, теми, кто прошел все посвящения и обрели дар смутно чувствовать Будущее. Они как сквозь бегущие над головами морские валы видели неведомые вещи технической эры, какие и представить не могли неграмотные и часто наивные - на их взгляд - хлебопашцы.
Так и шел по лесу при сете неяркой половинки луны Ганс Одгер, прячущий свое сверхчувственное восприятие под маской полного спокойствия. А канонада продолжала греметь, она свела бы с ума менее крепких нервами людей. Быть может, магические, легендарные чудовища, бродили там, впереди, в глухих лесах... Но Ганс не верил в них. Он не осознавал всего того, что находилось впереди.
Зато он осознавал Будущее, неотвратимое, как скала, которую не сдвинуть в сторону. Чувствовал он опять – в который раз - войну. Чувствовал далекое-далекое возрождение жизни после странной, всеуничтожающей войны. Дальше образы грядущего целиком и полностью расплывалось, оставалось только чувство света, мягкого света. Вариантов будущего, быть может, становилось слишком много, или восприятие Великих Жрецов просто не доставало до того времени...
А ведь то, что произошло бы потом, могло оказать вместе с тем и самым важным для Скумандры...

Хансана так и не узнала, что слуалось с теми, кто обергал ее сына, в ту ночь. Как они прорывались сквозь зачрованные в незпамятные врена заслоны тз камней... Как караькались наверх по остырм скалам и как разжигали костер на высочаншей точке перевала, ведущего в заповедные горные выси. И как дождь, а потом снег и зхолод заствлял отчаянно чтаить молдитвы о спаении их проодник, простого солдата Бэрдока, котрым вторил даже молаливый Астер...
Их всех вело упоство. И, мжет бюыт, какя-то часть сул\дьбы, им отвденной.
Потому что они дошли до цели. Они перши перевал и вошли в Скуманру.
С ребенком женщины Хансаны в заплечном мешке Одгера.
Они отдали его на попечение дальним родственникам Хансаны, нашедщимся в глухой горной деревне. Говорят, что птицы из дринга не могли доделеть туда из-за сврипеых встрчных потоков, а люди из столицы находили путь в тот поселок лишь с одобрения стражей, стоявших у входа в долину. Это место показалось Одгеру достаточно наджынм для спасения чада Хансаны.
А затем, семь лет спустя, Одгер умер. Передав ученикам часть своих знаний.
Он не упоминал о спасенном им в разгар вонй ребенке. Не посчитал нужным. Он понимкал, скол много это спасение значит, но предпочел молчать.
Потомки сами найдут нудный путь – так он считал.
И в чем-то он был прав.

Четыре месяца шла война, и нет нужды говорить, чем она закончилась. Тар проиграл ее, его хваленое войско бежало из гор, как зайцы, спасающиеся от волков. Его, Тара, убили собственные приближенные, и тело его они действительно бросили лежать в грязи на обратной дороге позора, ведущей с гор...
И вся слава досталась победителям. Только лишь тем, кто смог дожить до этого момента...

Отредактировано Rusia (02.11.2007 22:20:01)

0

3

Интерлюдия

Время летит. Боль забывается. Время сжигает и перемалывает все, и память народа в том числе. И даже память о древней магии оно способно сжечь.
Так прошло 400 лет. И настала новая война в далеких горах Скумандры.
Но о ней давайте поговорим позднее...

Часть 2

Вот показался двор, хорошо знакомый двор, вырубленный в скале. Когда-то здесь бегал пёс Ирн, всегда лаявший на Гая. Теперь пса не было, а справа красовалось несколько могил с покосившимися, обуглившимися крестами.
Гай забросил автомат за спину.
Двор был опустошён: обожженная земля, куски камня, могилы… А вот и дом!
Дом его  любимой стал развалиной. Крыши не было, стены были разбиты, все в трещинах, выбоинах от пуль… Дом очень сильно обгорел, дверей не было, не было деревьев вокруг него. Некогда райский уголок, приют, можно сказать, стал развалинами.
Счетчик Гая отметил наличие мин, реагировавших на врагов. Ничего, безопасно.
- Тай! Вы здесь?
Из пробоины на месте дверей бесшумно вышел Тай с самодельным пистолетом в руке. Голова у него была перевязана бинтами, одежда была изорвана. Видимо, Тай не узнал Юнга - он  направил пистолет на него и проговорил:
- Стой!
- Тай! Это же я, Гай!
Безмерное  удивление отразилось на лице старого друга. Он воззрился на Юнга так, как смотрят обычно на гостей с того света. Как будто, направляясь на войну, все его односельчане поголовно отправились именно туда.
Тай опустил пистолет.
-   Боже! У меня не бред? Тебя не убили… Ты страшно изменился… 
- А где тетя Линда?
- Здесь она, из дома не выходит. У нее рука левая парализована...
- О боже… А что у тебя с головой?
- Это во время взрыва… Содрало немного кожу. Ничего, уже почти зажило.
- А Диана? – задал наконец-то столь ожидаемый вопрос Гай.
- Ее убили…
Пораженный Юнг зашел в пролом. Здесь, внутри, было убрано. Однако каменный дом, казавшийся раньше нерушимым, был разбит взрывом. Сорвало полностью крышу, покрытия пола почти не было – оно сгорело и теперь было свалено в кучу в углу. Мебели почти не было – ее остатки тоже были свалены у стен, в комнате стояли лишь кровать и два стула. Вход в другие комнаты был загроможден всяческим мусором, и счетчик мин при близости к нему начинал сходить с ума. Каждый квадратный метр там был наполнен минами разных сортов – и против врага, и против своих.
На кровати сидела и шила что-то тетушка Линда, почти не изменившаяся с тех пор, как Юнг ушел на войну. Шила она одной рукой. Вторая покоилась на колене.
- Кто ты? – спросила она, подняв голову, тем же голосом, что и тогда.
- Это же Гай! Гай Юнг! – сообщил Тай.
- Как? Гай? Ты вернулся?
- Да, тетя Линда, - ответил Гай и поцеловал ее.
Тай порылся в мусоре и достал очень красивую бутылку с …,  который, вспомнил Гай, дают старому другу, когда он возвращается. Столетний напиток был очень вкусным, кроме того, Гай пил его первый раз.

Отредактировано Rusia (02.11.2007 22:23:58)

0

4

Что было когда-то...

На дворе была гроза. Тай пытался достроить палатку, чтобы спрятать, кроме тети Линды, и себя с Дианой. Прежде всего – тетушку Линду. Уважение к старым людям было в обычае.
Ему помогала Диана. Ветер постоянно срывал резину палатки с колышка, и ничего с этим поделать было нельзя.
Вдруг гавкнул Ирн. Тай глянул вверх и увидел огни спускавшегося с неба аппарата. Прожектор из него провел по земле, отчетливо осветив Тая и Диану.
Это наверняка были враги. Оружия у Тая не было.
Аппарат быстро опустился на землю. Вдруг показалось несколько человек с фонарями и автоматами. Они сбили с ног Тая, один из них ударил его прикладом по голове. Ифа, котрій попался им на пути к палатке, сбили с ног и ударили несколько раз. Он потерял сознание.
По дороге солдаты пристрелили Ирна, он теперь лежал в расплывающейся луже крови.
Солдаты окружили Диану. Она просила не убивать ее... Еще о чем-то, но когда она достала припрятанную где-то в глубинах платья миниатюрную, вручную управляемую мину, они открыли огонь и сразу убили ее…
Мина скатилась к ногами вражеского пехотинца и та и не взорвалась.
Враги так спешили, что стреляли в сторону палатки наугад, успев смертельно ранить одного Ифа. Тетя Линда и Тай успели отползти подальше. Они скрючились в темном углу возле скалы, под проливным дождем…

Месть пришла несколько минут спустя. Солдаты шли вслед за аппаратом и подорвались на одной-единственной мине. Взрыв был мощный, от него обрушились каменные стены ущелья и завалили врагов. Несколько оставшихся в живых выбрались из-под развалин и умерли возле дома Тая…

…- Это – Дарлинг. Наша база.
Тай пристально разглядел фотографию черных руин с белеющими кое-где куполами базы.
Эти фотографии Юнг взял в штабе далеко-далеко отсюда. Ему их дали на память…
- Вот он какой стал, наш рай…
- Да. Будь проклята атомная бомба…
- Эта бомба сожгла поселок Ирмгард. Теперь там кратер с расплавленным гранитом. Бомбу сбросили три года назад, и след той ночи до сих пор у меня на голове. – Тай показал на бинты на его голове. – В ту ночь пришло известие, что Дарлинг горит, и Риппи – паренек из Ирмгарда, что рассказал это – погиб на улице спустя пять минут. Пламя обрушилось с неба, взрыв был совсем рядом, и Риппи сгорел на месте. А у нас… У нас сорвало крышу и разбило вдребезги все, что было в доме. К тому же начался пожар…
- Как вы уцелели?
- Я не знаю. Это было чудо. Правда, здоровой осталась только Диана, тетя Линда попала под обвал… Рука до сих пор парализована. Диана успела вытащить нас. Сгорело все.
- Это был не атомный взрыв. Вы бы давно умерли от облучения. Эти подонки испытали на вас свое новое изобретение, - сказал Тай. – Ну ладно. Это – вход в ущелье Битвы.
На переднем плане был виден танк, немного закопченный, стоявший точно посредине входа. Справа виднелся еще один танк, только подорванный. Земля, насколько было видно, была вся в выбоинах и воронках.
- Это не наши танки. Видишь крест на башне этого? Это их опознавательный знак.
- Знал бы ты, сколько я за эту войну видел этих знаков… - ответил Тай.
На следующей фотографии был покосившийся знак – изрешеченный пулями круг на ржавом колышке. Позади него был виден разрушенный поселок – кучи кирпича, большие воронки, могилы, засыпанные пеплом…
Новый пейзаж страны.

Отредактировано Rusia (02.11.2007 22:28:32)

0

5

Начало истории

- Мама, а можно я схожу на Ромашковый луг? А можно? – допытывалась у своей мамы шестилетняя Диана. Мама ее отвлеклась от своего разговора с соседкой и сказала:
- Хорошо, только недолго. Чтобы я тебя не ждала.
И Диана вприпрыжку побежала к лугу через короткие улицы на окраине поселка. Где-то далеко, налево, было кладбище, направо была окраина с редкими постройками, а впереди был луг. Ромашковый луг, иначе говоря.
Девочка выбежала на луг и села посреди этого множества цветов. С луга открывался неплохой вид. Даже великолепный. Там, дальше, местность шла сильно под уклон, и по ней проложили дорогу. Дорога была старая, но пока вполне пригодная для передвижения (через семь лет ее обновят только для того, чтобы еще через несколько лет от нее камня на камне не оставили танки с серыми крестами).
Так вот, дорога шла по широкой долине, ведущей прямо на юг. Впереди виднелся высокий горный хребет, что загораживал путь на юг. (Горцы и южане нашли, правда, множество обходных путей. Немало крови было пролито, когда захватчики попытались сотни лет назад топорами прорубить путь к этим горным тропинкам. Горцы отстаивали их с ожесточением. А многие тропки рыцари-Орлы просто не нашли. С изобретением самолетов и вертолетов эта проблема – проблема труднодоступности Скумандры – отпала). Зрелище все вместе было очень красиво. Особенно на рассвете. Горы просто вспыхивали красками, лучи солнца ложились на лугу параллельно земле. Несколько раз Диана уже видела рассвет с этого луга, и зрелище это врезалось ей в память.
Да уж, война – не война, зима это или лето, но неизменно стояли и эти горы, и дорога между ними. Неизменно солнце каждое утро окрашивало горные вершины в завораживающие цвета. Возможно, даже маленькая Диана уже думала об этом. Она была умная девочка, эта Диана. Она росла и познавала мир, в котором жила, жила, как жили все эти люди, чья родина была Скумандра, и так же, как они, никак не могла предвидеть того, что произошло в одну прекрасную весеннюю ночь в год войны, названный предками год Грифона…

Встреча

Он не ходил на танцплощадку почти никогда. Лишь два раза до того он заглядывал на тамошние танцы, и оба раза они не очень-то понравились ему. Это была обычная сельская танцплощадка, с «живым» музыкальным сопровождением в виде гитары, виолончели и скрипки (радио в моду так и не вошло, как, впрочем, и дорогущие воспроизводящие устройства с мощными динамиками; впрочем, и энергии они потребляли слишком много для местных электросетей). Так что играли здесь этакие народные танцы горцев, вперемешку мелодиями из далёкого Дарлинга; приезжие оттуда часто просто хохотом заливались, услышав «авторские» обработки городских популярных песен. В общем, глухие сёла вроде села Гая создавали собственную культуру, не поддававшуюся влиянию новой цивилизации. Народная музыка оставалась истинно народной, да и города, впрочем, ещё не прониклись насквозь духом «массовой» культуры.
И парней и девушек, время от времени собиравшихся здесь, «музицирование» местных групп вполне удовлетворяло. Здесь завязывались романы, здесь же они иногда разрывались, и здесь, на танцплощадке, появилось в разное время двое новых людей.
Сначала пришла девушка. Она пристально взирала на других пришедших, многие из которых как раз «дегустировали» пиво, щедро разливаемое по случаю чего-то дня рождения. Или свадьбы. Такие раздачи иногда случались, и сегодня был именно такой день. День решительных действий – во всяком случае, для пришедшей себя впервые девушки по имени Диана.
Диана шла мимо кружащих в танце пар, и многие взгляды останавливались на ней. На ней была юбка и черная куртка. Куртка скрывала надетую "для согрева" кофта. И было на чём остановиться взглядам парней: кофта достаточно очерчивала ее тело, да и юбка скрывала её ноги далеко не полностью... Как для остававшихся, подобно древним обитателям, пуританскими горных селений.
Вот только прошла он мимо танцующих слишком быстро. Она грациозно прошла по танцплощадке, подошла к приехавшим из окрестных сёл – и Дарлинга, скорее всего, - и не менее грациозно присела рядом с ними. Пару человек глянуло на неё, но затем все опять стали внимать последним новостям из Дарлинга и столицы.
Гай, парень из этого же посёлка, вошёл в пределы танцплощадки примерно через полчаса после этой девушки. Пришёл он в сопровождении двоих парней, явно желавших хорошо провести время и вовлечь в это дело кого-то ещё. Особенно того, кто ещё на таких мероприятиях не был. Они так и смотрели по сторонам, ища глазами подходящих для знакомства особ женского пола. Желательно стройных телом и достаточно словоохотливых.
Гай не разделял поначалу этого настроения и присел недалеко от недавно прибывших, отстав от парней, которые пошли "снимать" своих очередных жертв. Недавно прибывшие, будучи постарше, вели речь об ухудшающейся торговле, о бегущих с юга людях, говоривших, что тамошнее правительство вот-вот закроет границу. Что-то неладное происходило в мире. Что-то настолько неладное, что Народный совет Скумандры принял решение послать целый миротворческий корпус далеко за Южное Алое Море – туда, где шла война. И со страшным скандалом уехал за море и Дэйвир, родной брат Гая Юнга. Родители не хотели пускать своего старшего сына на войну. А он захотел туда попасть. Он будто желал увидеть, ощутить ту резню всей душой, желал стать настоящим мужчиной, а не выскочкой из села.
Естественно, все девушки в селе были его. И провожали его за  село всем своим девичьим отрядом… А как же, герой нашелся – едет убивать врагов во имя миротворческих интересов Родины!
Судя по откликам вернувшихся оттуда, там, за Алым Морем, началась настоящая резня. Горцы смогли создать там островок мира, но за переделами этого островка царила смерть и ненависть. Племена там вооружились современными средствами уничтожения, и были намерены воевать до полного взаимного  истребления. А еще говорили, что войну там начали не кто иные, как «Орлы», соседи Скумандры с юга…
Они играли с огнем. А затем совали руку в пепел и выхватывали из него такие богатства, ради которых можно было пожертвовать половиной своей страны. Богатства, которые делали своих обладателей чуть ли не равными богам на этом континенте. Они здорово рисковали, ввязываясь в войны – но всегда они оставались в выигрыше.
Чем были для них соседи-горцы? Да ничем. Дикарями, стоявшими на страже путей на север.
И самым трагичным во всей этой ситуации было то, что горцы сами не знали цены себе и своим древним горам. Проклятым хребтам, как их называли люди с юга. Они не знали, что буквально ходят по источнику силы, которая вполне может изменить облик всей Солнечной системы.
Ах, если бы они это знали!

…За морями, за океанами, в далекой стране Скумандре жил молодой человек по имени Гай Юнг. Рос он, как и все, в немногодетной горской семье, пас, как и все, коз в бурные годы своей молодости; мечтал, как и все, заняться любовью с девушкой, когда наступил соответствующий возраст, и каждую осень, как и все, шел в школу... И никто не подозревал за ним каких-то особенных способностей или странностей. Так себе парень, живет и никого не трогает, девушек, когда нельзя, не целует, скот из-под носа хозяев не уводит... Живет себе тихо и мирно, не претендуя на какой-то особый статус.
Конечно, при этом он много о чем мечтал. Но это были уже его личные мечты, и никто не мог догадаться, о чем он думает летними и весенними вечерами. То есть, кончено, можно угадать, но все же...
Все те мечты свои парень всегда оставлял при себе.
А как-то раз наступил тот особенный осенний день, когда ему наконец-то стукнуло 16 лет.
Вот тогда он и пообещал себе: в ближайшие годы я изменюсь сам и изменю свою жизнь. В лучшую сторону.
Он очень хотел, чтобы скоро сбылись его мечты.
И мечты его исполнились.
Многие.
Даже самые главные.

Только вот какое счастье, в какой степени это в конечной степени ему принесло?..
Пусть наблюдатель или наблюдательница решат сами.
Мы лишь проследим его долгий и полный невзгод путь – путь Гая Юнга...

Гай вернулся к реальности. Начинало темнеть. Гитаристы перебирали струны, настраивая инструменты, скрипач выводил какую-то мелодию, флейтист бродил по танцплощадке, выжидая начала «концерта». Парни и девушки перемещались по всему пространству площади, освещаемому только тусклым светом разноцветных фонарей, и среди Гай и увидел ее.
Увидел ту, которая приснилась ему около года назад. Неизвестно было, что вызвало тот сон – то ли случайный (а может, и нет) взгляд Дианы, этой желанной девушки, то ли причины, глубоко таившиеся в душе Гая. Но факт тот, что во сне ему приснилась она, отныне возлюбленная, и во сне они влюбились друг в друг в друга с первого взгляда… И как бы Гай хотел, чтобы этот сон превратился в реальность!

Танцы продолжались. Где-то в необъятном мире шли войны, рушились государства, миллионы людей гибли от голода, а здесь, в мирной и спокойной Скумандре, люди всего лишь весело проводили время. Они соблазняли друг друга, влюблялись и расставались. Слово «война» и «голод» пугали их, вызывая в памяти смутные ассоциации. Они знали, что нечто ужасное происходило здесь много сотен лет назад, но они предпочитали об этом не вспоминать. Им и так было хорошо, и зачем же отвлекаться, вспоминая былые невзгоды?
Что было, то прошло, и ничто больше не смеет нарушить их беспечное веселье.
Диана тоже наслаждалась всем происходящим. Она наслаждалась вечером, таким очаровательным и по-весеннему свежим; она наслаждалась пением птиц; игрой музыки, обворожительными звуками гитары, взглядами парней и самими чувством того, что она им нравится. Что наконец-то настала она, долгожданная свобода. Что мир, бывший до того таким замкнутым, вдруг раскрылся. Что она вправе теперь решать, кого любить, а кого нет…
Она так хотела полюбить того, кто стал бы её суженым. Она даже знала, кто может им стать.
Если он того пожелает.

«Гай, Гай, что же ты не смотришь на меня? Почему не поднимешь твои всепонимающие глаза и не глянешь в глаза мои? Я жду, Гай…».
Гай все не шел. Он держался в сторонке от толпы танцующих, он лишь изредка вскидывал глаза и взглядом охватывал все пространство танцплощадки. Он как бы глядел сквозь людей. Диана же терялась среди сотни знакомых и незнакомых лиц, и становилась таким образом лишь одной из не менее очаровательных девушек. Вопрос был лишь в том, на ком Гай остановит свой взгляд.
Что же произошло дальше? Диана перестала ждать. Она вышла из толпы и не спеша направилась к гаю. Все равно никто пока не пригласил ее на танец. Что ж, в этой деревне правила насчет танца были неписаны, и она могла и сама это сделать.
Она подходила все ближе и ближе. И все явственнее чувствовала, как стучит ее сердце. Все сильнее и сильнее. Это он.
Гай различил в наступающем полумраке силуэт приближавшейся девушки. Он узнал ее сразу же, как только различил. Диана. Героиня сна. Она шла в этой неописуемой реальности, и сон – сон сбывался!
«Боже мой, - думал Гай, - и она идет ко мне?»
Именно так и было.
Диана произнесла:
- Привет, Гай. Потанцевать хочешь?
Что же следовало ответить на подобное предложение?

Отсчет пошел.
Ощущение, которое возникло у Гая, можно было сравнить с потоком. Его понес этот поток, неуправляемый и неведомый, и было чувство, что Гай уже не владел своими эмоциями. Он влюблялся. Он всей душой отдался любовным чарам, благо душа была к ним давно готова. Он пьянел без алкоголя.
Дерзкие мысли возникали в уме Дианы. Будут ли они заниматься любовью? Будут ли они встречаться потом? А почему бы и нет, ведь она взрослая… Ведь она давно уже взрослая.
Или она лишь считает, что она взрослая.
Сначала, танцуя, они почти ничего не говорили друг другу. Быть может, глаза их выдавали то, что они чувствовали. Они танцевали один «медляк» за другим, а потом скрипачи и гитаристы вдруг встрепенулись: настал 22-й час, время начала других, более лихих танцев.
Вечеринка стартовала…

Сначала был «алвэйн», этакий народный танец с «современными» элементами. Станцевали его довольно быстро, и пошли следующие, все более заводные танцы. Гитаристы едва струны не рвали на своих инструментах, тщась показать чудеса игры на деревенской гитаре.
И Гай танцевал с Дианой весь вечер и половину ночи… И странным огнем горели ее глаза, и новое, непривычное чувство острой эйфории владело им все больше и больше. Он не спал всю этой ночью, уже покинув Диану, он и не смог бы заснуть. Он видел лишь какие-то моменты реальности вокруг себя, и единственным постоянным образом в ней было лишь одно – лицо Дианы, ее ярчайшие глаза, глаза, в которых огонь разгорался все больше за этот вечер…
Потом они шли к спуску в долину, и когда они ждали, пока к ним поднимется «лифт» по отвесному склону, Диана положила голову ему на плечо. Она была уже не в той одежде, не в том платье, в котором она, как помнил Гай, была на танцплощадке. И поэтому Гай чувствовал, насколько горяча её кожа. Она обняла его одной рукой, и Гай безмолвно наслаждался жаром этого прикосновения.
Вот только что было дальше – Гай не помнил. Он действительно не мог этого вспомнить и описать.
А лифт тогда всё не приезжал.
Вот шутка истории…

Они пришли туда, на танцплощадку, и на следующий вечер. Был поразительный час заката, заходящее солнце окрасило все вокруг в алые цвета, и в сочетании с тенями они производили просто гипнотизирующее впечатление. Колдовство буквально витало в воздухе, и Диана в обрамлении алых лучей солнца выглядела юной жрицей, колдуньей из далекого прошлого. Цвета становились все более темными, более багровыми, и так, в гаснущем сиянии таинственных и прекрасных лучей солнца, Диана и Гай танцевали… А солнце все заходило, и багровый цвет стоял в глазах танцующих. Это был цвет колдовства, магии в чистом виде.
И магия эта сопроводила все те дни, в которых Гай был вместе с Дианой.
Колдовство их породнило – колдовство могло их и разлучить…
Ведь багровый цвет так похож чем-то на цвет крови.
Совпадение, но что оно могло означать?

Отныне беспокойство овладело Гаем. Он не знал покоя. Ночь не приносила ему сна; музыка не приносила расслабления; даже вылазка в горы, окружавшие поселение, не принесла ровно никакого расслабления. Он чувствовал странное, упоительное и вместе с тем безысходное чувство.
Он влюбился. Он любил девушку из собственной деревни…
Диана виделась ему везде. Как только он встречал ее, он не то что пребывал в замешательстве – он терял ориентацию в пространстве и времени, он не обращал внимания ни на что, кроме этой девушки. Он мало что говорил поначалу – с того вечера на танцплощадке они и так все понимали.
Когда Диана целовала его, он не шел после того по улице. Он парил высоко над ней, и друзья удивленно косились на парня, шедшего будто без всякой цели, неторопливо и с улыбкой на лице.
Он видел мир вокруг так, как никогда не видел никто из окружающих.
Он хотел написать что-то. Он почти никогда не писал до этого прозы или поэзии, но сейчас он чувствовал, что слова рождаются в нем. Он удивлялся этому поначалу, но затем… Затем он стал эти слова записывать.
Впрочем, слова эти лились как будто сами собой. Когда эйфория отступала и он мог что-то записать.
Лишь спустя много дней начнёт он понимать, что идеал, который он искал и который виделся ему в Диане, не соответствовал настоящим мыслям Дианы. Да, она была похожа на этот идеал. Ничего злого или извращенного она не принимала, хотя и знала, что это такое и какое влияние оказывает на людей. Образ, приходивший к Гаю во сне, - была ли это Диана настоящая? Но он не раздумывал над этим, иначе слишком горька стала бы для него жизнь, жить на этом свете пришлось бы попусту.

Диана чувствовала примерно то же. Она чувствовала ту же эйфорию; видела лишь мысленный образ Гая перед глазами… Любовь ее вытеснила все заботы. Какая-то далекая политика, хозяйство ее не занимали. Она сидела однажды вечером, слушая, как сосед рассказывает о блокаде Дороги Жизни – сначала только для передвижений торговцев. Ни на юг, ни с юга никого теперь не пускали. Диана слышала все это как сквозь стену, улыбаясь сама себе и что-то вышивая. Как-то не до прекращения торговли с южанами было ей… Ей вообще было не до отношений между странами.
А между тем именно о них и следовало побеспокоиться.
Пусть даже и не ей конкретно.
Но в том-то и дело, что в Скумандре об этом не побеспокоился никто.

Отредактировано Rusia (02.11.2007 22:33:24)

0

6

Часть 3

Зарево над горами

И прошло лето, и прошла половина осени, и желтизна пала на распустившиеся той весной яркие зелены листья... И сладостный призрак, явившийся в образе реальной девушки, продолжал приходить к Гаю каждый теплый осенний вечер. Он любил ее все так же сильно, и все так же они откладывали разговор о дальнейшей своей судьбе... Может быть, они читали, что тому разговору еще рано давать толкование в словах.
Может быть, они считали, что время еще покажет...

И время между тем все прокладывало свой путь. Все шло по следам истоии, чего-то ожидая и что-то завершая.
Гай Юнг готовился к самому трудному делу в жизни – учебе в городе. Родители планировали отправить его в Дарлинг, город, о котором он почти ничего не знал, город, во сто карт превышавший все его представления о человеческом поселении...
А время все отдаляло его от той заветной ночи в День Весеннего Солнцестояния, когда он впервые поцеловал Ее. Когда пережил то счастье, которое дано пережить далеко не всем. Лишь немногим.
И, готовясь, уча наизусть Древнюю Историю Мира по ту сторону Великого Барьера, Гай не переставал мечтать... Мечтать, а надеяться, а не рассчитывать все наперед.
Все равно никто в мире не смог тогда все рассчитать наперед...

Как и все предыдущие ночи, Юнг ложился тогда спать счастливый, как никогда. И была у него возлюбленная. Поначалу - нежданно-негаданно. Да, он влюбился, но кто же тогда знал, кто же знал... Кто же знал о том, что чувство удовольствия, чувство любви так легко погасить в самом его разгаре?!
Всё началось совсем неожиданно. Ещё вчера все в деревне, как обычно, легли спать. Но их сон продолжался лишь до двух часов ночи.
В два часа ночи грохочущие тени, почти сливавшиеся с небесами, - ракеты с ядерными боеголовками стартовали из подземных шахт. Они поднялись высоко над землёй по баллистической траектории и ударили по всем городам Скумандры.
В небо взметнулись тысячи тонн земли и пепла. Опустошения были огромными. Ракеты стёрли с лица земли основные центры промышленности, оставив жителей гор практически без обеспечения “благами цивилизации”.
Это был шок для армии и кошмар наяву для мирного населения.
Всех жителей, которые не сгорели в ядерном огне, разбудили грохот, вспышка и землетрясение. По тем, кто был в непосредственной близости от городов, ударила распространявшаяся волнообразно радиация. Все, кто получил высокую дозу облучения, вскоре умерли. Врачи не имели никакого опыта лечения таких крупномасштабных эпидемий лучевой болезни.
А в ту ночь разбуженные жители посёлка, в том числе и Гай, выбежали из домов и увидели то, что казалось поначалу просто нереальным сном. Это было несколькими “грибами” ядерных взрывов, поднимавшимися над  бывшими городами. И справа, и слева, и впереди них. Долина открывала прекрасный обзор для этого сюрреалистичного зрелища... Ничего подобного горцы в жизни не видели, и ужас сковал их сердца.
А враги тем временем уже пошли в атаку. Они быстро захватили перевал в преддверии бывшей Дороги жизни и, сметая всё на своём пути, стали расползаться по стране. И "расползаться" было куда. Сначала они почти не встречали серьёзного отпора - правда, местные жители сопротивлялись как могли, продрав глаза и увидев пресловутый новый мир, но что они могли сделать против суперсовременных средств убийства?
Разбросанные по стране уцелевшие высшие армейские офицеры начали формировать штаб. Горячо, с бранью, по ненадежным телефонным линиям, они вели переговоры и шаг за шагом выясняли, как из обезглавленного Совета вновь создать управляющую армией сеть.
Они давно уже не видели реальных боевых действий, разве что в далёких северных странах, в которых уже успели повоевать Орлы.
Этим морским жителям с имперскими амбициями там, на юге, надоело играть роль победителей слабых. Теперь тоталитарный режим Орлов принялся за своих исконных, ставших за многие годы “священными” врагов.
Итак, новоиспеченный штаб армии Скумандры приступил к ее формированию из выжившего населения. Мобилизация основывалась на добровольной записи в действующие войска. Тем более что добровольцами первое время стали очень многие. Большинство людей прекрасно осознавали, что после уничтожения городов они - единственный в стране резерв. А кто не осознавал и пытался удрать подальше от фронта, ловили жители первых попавшихся сёл и вели прямо на запись в армию...

Но всё это было потом. Пока сами жители не начали удирать буквально куда глаза глядели... К вящему удовлетворению стремительно наступавших войск Орлов.
И прозвали Орлами позже. За серо-красную символику на броне танков и за орлиную ненасытность. А сначала они были для всех просто – Враги. Южане. Смерть с атомной косой...
Раннее утро первого дня войны встречали все жители посёлка. Они стояли или сидели возле своих домов и смотрели на рассеивающиеся, гонимые ветром с гор серые тучи, оставшиеся висеть над городами после ядерного взрыва. Где-то уже умирали от лучевой болезни и от смертельных ожогов, полученных на руинах, где-то собирались невыспавшиеся после беспокойной ночи члены штаба, где-то раздавали резервное оружие только что собранной армии, которое вскоре быстро закончилось... А здесь все просто потрясённо наблюдали за тучами радиоактивных веществ, парящих в воздухе. Кто из этих людей когда-либо в жизни помышлял о том, что однажды в жизни будет наблюдать это жуткое и неправдоподобное зрелище?
Прошёл час, и в ущелье въехал грузовой автомобиль. Из него вылезло двое парней, кричавших, что Дарлинг горит. Они наблюдали ядерный взрыв и умерли на следующий день от сильнейшего облучения.
Весь этот день армия Врага стремительно неслась по склонам горного хребта. Она раздавила, как мошек, батальон пехоты, спешно вызванный навстречу бронированной орде, чтобы хоть как-то отразить натиск. Это были первые солдаты-горцы, которых Враги встретили на своём пути. Никто из них не дожил до кроваво-красного заката этого дня.
Общество перешло в своё новое состояние - в войну.
Когда началась война, исчезли все понятия о милосердии, о правах человека, о правосудии. Всё заменила ненависть, дикая, безудержная ненависть, порождённая злом и зло творившая. Война превращала человека из наивысшей ценности существа в объект, который можно убить, перерезав глотку, и ещё сотней других способов. И что с того, что при этом будет литься из разрезанного тела кровь, что не очень эстетично выглядит? Главное - месть будет утолена. Враг убьёт своего врага. Человек посмотрит в глаза другому человеку и скажет: “Тебе не жить на этом свете!”
Существует утверждение: “Человек имеет право на жизнь”. Что ж, политик и генерал, развязавший войну, с момента её начала такого права не имеют.
И безмолвно глядящие в серое небо глаза тысяч людей, погибших от рук доблестных их бойцов, борящихся за величие нации, станут тому достаточным подтверждением...

Время шло... Красный закат сменился мутным рассветом. Люди ждали. Люди собирались в долгий путь к родственникам, за ближайший перевал – прочь от наступающей армии. Люди молча бродили по селу, хмуро глядя на зарево над городом... И сплевывали через правое плечо. Отгоняли духов.

И опять закат, и снова рассвет... И бессонные ночи в каждом доме, и отчаянные споры в доме Гая... Ведь он по наивности решил оборонять в этот трудный момент Родину. И решил еще при этом, что его запросто отпустят на фронт...
Но не тут-то было.

Два дня спустя после бомбардировки Дарлинга Гай решил отправиться в армию. Армия обороны Скумандры как раз спешно набиралась из жителей посёлков, разбросанных по всей огромной стране. Городских жителей больше не существовало. Ждать помощи было неоткуда, кроме как из небольших сел и местечек.
Таких, как село Гая.

Где-то далеко уже заработали заводы, - те немногие, что уцелели, - производя оружие - автоматы, пулемёты и гранаты. На большее индустрия пока не была способна. Танки поставили на конвейер только три месяца спустя. А все суперсовременные технологии атомами взлетели на воздух.
Гай сообщил утром третьего дня ожидания родителям: «Я ухожу в армию». Они больше не имели сил и желания возражать…
Он прекрасно помнил, как он шел по селу, как смотрели будто сквозь него пораженные ужасом жители. К нему присоединились в тот день почти все мужчины села, вплоть до семерых пятнадцатилетних парней. Никто не хотел становиться объектом презрения или насмешек. Лишь Таю, брату Дианы, было нечего боятся – защитить своих родных он успешнее мог в собственной деревне. Он так считал, и никто с ним не спорил.
Гай Юнг вместе с сотней неказисто одетых – не на праздник же идти предстояло?.. - добровольцев дождался военного транспорта, который облетал поселок за поселком, собирая таких вот, как он, преданных и идейных. Враги уже стремительно двигались по стране, почти не встречая сопротивления, и круглые сутки на высотах над селом были слышны раскаты взрывов – бомб враг не жалел, и вскоре все уцелевшие более-менее крупные города Скумандры были сравнены с землей.
Транспортник прилетел, и Гай забрался в него вместе с сотней других добровольцев. Машина рванулась вверх и набрала скорость. Где-то через час их доставили в лагерь, где новоиспеченных рядовых встретил офицер. С краткого разговора с ним у будущих солдат и началось формирование представления о том, что их ожидает на поле боя…
Когда, через несколько дней (может, семь... Может, и восемь), они приняли присягу и прошли элементарный курс молодого бойца, им доверили оружие. Отвели на склад и дали каждому автомат с полным боекомплектом. Такие автоматы вовсю штамповали уцелевшие заводы, затаившиеся под землей в ожидании бомб. Каждый носил его при себе и имел право ночевать с автоматом в бараке. Главное - не применять ни при каких обстоятельствах без команды. Наказание за такое – расстрел на месте.
Специфические для вооруженных формирований правила, но в армии Скумандры они отлично работали...
Несколько дней они обучались вести боевые действия – стреляли по мишеням, бросали гранаты и учились перевязывать всевозможные раны. Обучали пару дней и рукопашному бою, и весьма успешно (для некоторых… Для Юнга тоже). А через два дня им предстояло показать, на что они способны. На очередном участке неустойчивого фронта.
На поле боя.

И потянулись бесконечные военные будни. Беженцы... Раненые... Атаки днём и ночью. Кровь и смерть. Вот что характеризовало эту войну.
Первые недели были очень тяжёлыми. Еда - похлёбка из картофеля и ещё чего-то, почти несъедобного, целый день - многокилометровые перебежки по гористой местности, вражеские пули и снаряды, летящие буквально отовсюду… И затворы автоматов, которые заедали буквально в последнюю минуту перед боем. Одни новички просто падали замертво от усталости, другие гибли от вражеских пуль. Юнг оставался жив. Оставался жи¬в и наблюдал за всем, что происходило вокруг. И с каждым днём не¬навидел Орлов всё больше и больше.
Что запомнил Гай - так это то, что поле боя постоянно передвигалось. Война не была позиционной. Позиции занимались на два-три дня, иног¬да неделю, после чего рано или поздно противники отходили или атако¬вали. Так что в окопах Юнгу сидеть долго не приходилось.
Впрочем, их теперешней солдатской жизни это нисколько не облегчало...

Нужно сказать, что образ этой девушки постепенно исчезал из па¬мяти Юнга. В боях Гай просто забывал о том, что была когда-то такая мирная жизнь, и была у него и любовь, и свобода, и родной дом… Он помнил об этом недель шесть или семь, а потом... Потом продолжалась война, и образ любимой просто исчез из воспоминаний. Основ¬ным и единственным воспоминанием стала война. На мысли о любви и о доме просто не осталось времени. Не может быть мыслей о любимой там, где стреляешь в живых людей и режешь им глотки. Где устраиваешь допросы и поджигаешь дома. Где материшься и бьешь своих подчиненных, которые не хотят слушаться и идти в бой на свою погибель. Такова бессердечная логика военных действий.
Если в них может быть какая-то логика.
И так надобно поступать всем, кто хочет добиться победы в войне.
Отсутствие Дианы... Отсутствие родных. Особенно первые недели Гай тосковал по Диане. Он то и дело, лёжа ночью на жёсткой койке или вообще на полу землянки, когда коек больше для него не оставалось, вспоминал и Диану, и свою деревню высоко в горах…

Отредактировано Rusia (02.11.2007 22:35:40)

0

7

"Неисчислима была сила врага..."

Ряд за рядом шли танки через го¬ревшие после артобстрелов деревни, и если оборонявшиеся ещё могли уничтожить первую их волну, то на уничтожение следующей не хватало уже ни сил, ни боеприпасов.
Ночью на небе всегда пылало кроваво-красное зарево - горели руины, хотя и были они на первый взгляд сложенными из камня, и ещё бог знает что горело. Отряд, в котором служил Юнг, всё сокращался, ночью появлялись враги на своих летательных аппаратах... И каждую ночь Юнг терял своих новых собратьев. Многие готовы были сдаться… Если бы это было возможно.
Поначалу солдаты чуть ли не отказывались воевать на атомных пепелищах, страшась радиации. Целые легенды ходили по войскам, описывая страшные последствия облучения. А затем командование силой спецбатальонов погнало войска воевать с врагами – и оказалось, что человек на зараженной земле живёт. Даже двигается, ест и носит оружие. И всё вроде бы было нормально на первых порах. Обманчивое «затишье» продолжалось около двух месяцев. Потом солдаты начали умирать уже не от пуль. Они болели чем-то, прозванным «орлиной заразой». И страшна она была не менее, чем пули и снаряды Орлов.
Гаю, не попавшему, по случайности, в самый эпицентр этих выжженных городов, довелось как-то сопровождать целый обоз таких больных, не раненых ни в каких боях солдат. Они были из «первой волны» контратакующих. И все они были замотаны бинтами, скрывавшими их лица – чтоб не видели последствий решения властей, оказавшегося крайне неосмотрительным. Контратака захлебнулась, потому что люди не могли воевать на руинах Дарлинга и остальных городов. Люди болели и гибли тысячами, и с ужасом в сердцах оставшиеся в тылу солдаты смотрели, как с лёгкостью враги захватили лагеря горцев, где не осталось ни одного здорового человека, и расстреляли валявшихся в лазаретах и в палатках, измученных язвами и прочей лучевой дрянью солдат. На кого жалели пуль – тех вешали. В бинокль с гор отлично было видны были поля и дороги, утыканные виселицами… А в промежутках – бронетехника Орлов, спешно покрытая листами свинца. Орлы уже имели опыт войны в условиях радиации. Как оказалось, огромный опыт. И немудрено было.
После таких-то подвигов и завоеваний... После великих побед над дикими народами...
Теперь на "той стороне" любой солдат имел право быть героем. Ведь он был частью армии, которая завоевала за несколько лет весь восток великого, как и подобает всем будущим империям, континента.

0

8

Сон на заснеженном перевале

Мир изменился вокруг. Он стал другим. Серым и беспросветным. Что Диане до того, что кончилась зима? Что ей до того, что вот уже месяц войска держат оборону – и не отступают?
Она стала совсем другой после того дня. Она полюбила человека из родного села. Полюбила с первого взгляда. Почти...
Дни эти и ночи стали самыми дорогими воспоминаниями Дианы. Это были дни эйфории. Такого сильного чувства, такой взаимозависимости их душ она не чувствовала никогда. Ей стоило глянуть в его глаза – и Диана понимала мысли Гая. А он понимал ее мысли.
Только теперь некого было встречать каждое утро и целовать в порыве нежности... Некого было прочесть мысли. Мысли ушли вместе с человеком.
Осталась пустота. Осталась неизбывная боль, которую нечем больше было заполнить...
И она выходила каждый день на Ромашковый луг, совсем как тогда, в пору его цветения, и глядела во все глаза и на оставшееся незасеянным поле... Вспоминая Его, вспоминая все их неистовые ночи и казавшиеся такими легкими дни, вспоминая все, что было и происходило в тот последний месяц перед тем, как Он ушел... Перед тем, как они Его забрали.
И было после того так ясно и оттого так страшно на душе... Было отчетливо понятно, что Гай больше никогда не вернется.
И так хотелось в то отчетливо (виразно) тоскливое время с ним поговорить... Хотя бы мысленно. Хотя бы на несколько мгновений...
Успеть поцеловать... Успеть передать всю нежность, которая копилась в ней месяцами...
Но не дано было.
Людям не дано общаться мысленно.
Этой привилегии лишил их Творец.
И кто знает... Может, он правильно сделал?

0

9

Испытания на гуманизм

Из леса цепочкой выходили молодые парни. Они мало походили на каких-нибудь военных; только по винтовкам в руках и касках в них можно было признать солдат. (Командование поначалу не обеспечивало спешно собираемую армию обмундированием. Даже оружия сначала не всем хватало…). Их лица выражали весь тот страх и растерянность, которую перед боем испытывает новичок.
Они шли, в полной мере осознавая, что сейчас произойдет.
Гай тоже шел, сжимая автомат, пытаясь подавить страх и задаваясь вопросом: сможет ли он убить? Убить человека? Он смотрел на лица «однополчан» и понимал, что те думают о том же.
Не все. Но многие.
- Парень, - обратился к нему один из них. – Может, спой нам что-нибудь?
Гай горько улыбнулся. Что-то из того, что было на танцах в деревне? Подходящий момент…
Кто-то сзади подхватил идею и затянул поначалу песню. Что-то вроде: «Выйди, красавица, на окраину села». Песня быстро угасла, поскольку никто не поддержал певца. Все упорно и мрачно и мрачно молчали, а командир никак не отреагировал. Стало ясно, что отряду не до песен.
Они шли по опушке, а потом командир произнес:
- Запомните, пацаны. Пленных не брать. Они нас в плен никогда не возьмут. Стрелять сволочей на месте. Даже если будет просить не убивать.
Тогда этот приказ показался Гаю настолько бессмысленно жестоким, что он едва не выразил возмущение вслух. Хорошо, что три недели в лагере для новобранцев научили его держать свое мнение при себе.
Не за тем он шел в армию, чтобы получить ранение от своего же начальника…
Лишь потом он понял, что стояло за этим антигуманным приказанием: враги действительно не брали никого в плен. А если и брали, то после допроса и перед тем, как расстрелять, снимали с живых кожу. Или делали еще что-то неслыханно жестокое. Они уже опробовали это где-то в далеких странах, и офицеры Скумандры, вернувшиеся оттуда, уже не могли забыть вида тех, кого истязали Орлы. Теперь-то они издали неофициальный приказ о полном истреблении Орлов.
Орлы учили их ненавидеть. И не видеть разницы, кого убивать. Это оказалось так просто – убить человека. Гай это понял очень скоро. Вот только не скоро он понял, какого убийцу делают Орлы из него самого.
До конца войны он и стал этим убийцей.
Что ж, сейчас этим парням, вчера еще таскавшим мешки с песком в лагере да учившемся стрелять прицельно – когда были патроны – было не до реалий жизни и смерти в Сапте или за морями. Они шли сейчас на смерть, и знали, что перед смертью будет больно.
У Юнга начинала кружиться голова. Сказывалось недоедание, сказал бы он. Но не только. Он был настолько на взводе, что готов был умереть побыстрее, лишь бы не ждать.
Странно... Ожидание смерти приносит новые ощущения... Хотя приятного в них мало.
Привычные вещи: трава под ногами, валуны, деревья перестали быть обыденными.

Как известно, с юга на север, в Скумандрийские горы, вёл только один путь. Это была Дорога Жизни, по которой в «золотые годы» торговли, то есть лет тридцать или двадцать пять назад, шёл оживленный поток товаров. Шел в обе стороны, и бизнесмены были довольны, пока в прибрежных районах Юга не случился переворот. Неоколониалисты обратили свои взоры на страны вокруг. И началась мясорубка, сжигавшая или обращавшая в рабство страны Юга и юго-востока одну за другой. И вот очередь дошла и до главного врага – по мысли Орлов – и до Скумандры…
Когда Орлы двинулись на ее территорию, они почти полностью захватили Дорогу Жизни. Захват перевала же вызвал у них трудности. Здесь горці не отступали. Они подорвали перевал и таким образом засыпали шоссе с прилегающими территориями глыбами камня.
Конечно, ничто не могло остановить военно-воздушный флот южан. Даже будь у горцев после бомбардироки зенитки и самолеты, это мало бы им помогло. Взрыв перевала затормозил только технику, привязанную к земле.
Грандиозная битва развернулась в этом районе. Эйдеры и вертолеты высаживали десант за десантом. Орлы рвались вперед. Первая волна прибывшего резерва горцев затормозила их яростную атаку – судя по сводкам из штаьба Скумандра. Горцы рассеялись по горам, пользуясь тем, что врагам неизвестны были многие тропинки, заменившие Дорогу Жизни. Они, горцы, появлялись и исчяезали, причем непонятно для врагов куда...
Это длилось до тех пор, пока враги не нашли эти тропы. Кто-то всё им рассказал и показал,. Они прочесали их – и даже смогли перебросить по одной из них, самой широкой, бронетехнику. Орлы праздновали в тот вечер победу. Резерв горцев был разбит.
Так, во всяком случае, сказали все те же сводки...
Змея из стали пролзла из стали все дальше и дальше. Эта битва, как оказалось, значила так много для морального духа горцев, что сдача перевала означала крах всех их надежд. Такие блестящие планы остановки и разгргма врага неа Дороге Жизни почему-то провалились Ясно было даже, почему. Предательство. А еще - никто не знал, как здесь воевать. Никто не знал, как преодолеть страх смерти, овладевавший солдатами.
Юнг не был одинок в своем затаенном страхе. Их были тысячи и тысячи – оторванные от домов, оторванные от нормального уклада жизни, растерянные и ненавидящие саму жизнь... Юнг был таким тоже какое-то время. Затем стресс прошел. Остался один сплошной кошмар, такой будничный и повседневный – тотальная война, которой нужны были “настоящие мужчины”, а не какие-то там селяне... Война, которую они не могли выиграть своими силами.

Юнг наблюдал, как едет, прёт по лугу танк, огромная махина, компьютеризированное орудие смерти, созданное злым гением для истребления людей... Ствол машины поворачивался из стороны в сторону, а потом застрекотал пулемёт прямо на верхушке башни. Стреляли прямо туда, где находился напарник, Карайт. Судя по его крику, тут же смолкшему, парня просто расстреляли, едва увидев. На войне как на войне.
Но... Карайт отвлёк внимание пулемётчика, дав возможность какому-то офицеру, кажется, капитану, выпрямиться, навести базуку и выстрелить.
Прямо в башню. Огненный шар взметнулся над танком, взрыв грохнул так, что Юнг оглох на пару минут. Стрелявший был сбит взрывной волной, базука покатилась по зарослям, а пыль, взметнувшаяся после взрыва, буквально ослепила всех находившихся в засаде.
Оглушённый грохотом взрыва, Гай всё же встал, увидел сквозь клубящуюся пыль смутно видимый вдалеке горящий танк и побежал к нему. Предстояло пересечь метров сто открытого пространства.
Очереди трещали где-то далеко, справа и слева, это разведчики с обоих сторон пытались друг друга устранить. Подул ветер, он сдул пыль, и танк теперь ясно был виден.
Гай увидел парня, лежавшего возле танка. Тяжёлый обломок корпуса придавил его, но он был жив, скрёб землю окровавленными пальцами и дико озирался вокруг. Он увидел бегущего Гая и застонал. Затем заговорил на языке приморья, но Юнг понял его более чем ясно: “Вытащи меня отсюда! Вытащи!”. Он  произносил это таким жалобным голосом, что на мгновение Юнг понял: они тоже люди... Они те же люди, что и горцы...
Дизтопливо из бака выливалось на землю, и вот-вот солярка должна была вспыхнуть... “Что делать?” - подумал Гай. Пристрелить врага, то есть облегчить человеку страдания? Просто так? Безоружного? Или просто “отступить назад на позиции”? Но это позорно! При обычных условиях он помог бы человеку...
А война - это необычные условия. 
Сзади бежал Каден. Он тоже увидел выжившего танкиста и закричал Юнгу: “Не стой! Прикончи сволочь!”
Гай смотрел прямо в глаза, окровавленные глаза погибающего... А потом искры попали в солярку, и она вспыхнула.
Танкист заорал что есть мочи, но взрыв оборвал его крик. Чёрный “гриб” взрыва взметнулся вверх, обломки ударили и обожгли Юнга, они покрыли землю вокруг. Вспыхнуло всё топливо в баке танка, и Юнг едва не задохнулся от едкой летучей сажи, хлынувшей из горящих обломков.
“Это кто же сволочь? Враг или я? Или Каден? Я не помог человеку... Я убил безоружного...” - думал Юнг, выбегая из дымовой завесы.
Вертолёты прогрохотали над головой, взрыв землю вокруг пулемётными очередями. Они не давали размышлять... Они лишь намекали на основной принцип этой войны: “Убивай, сжигай и разрушай. А думать будем после войны”. 
Реальность, из которой нельзя было выбраться, окружила Гая. Воюй, сходи с ума или будь убитым. Таков был выбор. И Гай предпочёл воевать.

Где-то через полгода после начала войны Гай Юнг стал капралом. Его боевой заслугой являлось то, что он продержался па фронте пер¬вый месяц и уяснил основные принципы ведения боя. Он мог уже запросто продумать наиболее выгодные пути разведки или атаки, поскольку насмотрелся и атак, и разведок, и отступлений. Ошибки в таких вещах на войне очень плохо кончались. Всем, кто их делал, они стоили жизни.
Гаю они стоили « всего лишь» многочисленных ранений.

Впереди его ждала лишь боль, дикая непереносимая боль… И боль душевная – при воспоминании об огне, в котором погибли лучшие друзья. Тоска охватывала после этого душу и не отпускала. Кто-то топил ее в алкоголе. Кто-то лили слезы, скрываясь от остальных. Было много способов выйти из этой тоски. И почти все они были ужасны.
«Синдром человека на войне» нельзя было излечить. Даже человек, лишь на несколько дней попавший в ад боевых действий, получал шок на всю жизнь. Потому что он не привык. Потому что это было нечто совсем уж противоестественное – массовое убийство людей. Потому что насилие вступало в противоречие со всеми основами человеческой морали. Которая и призвана сохранять общество в мире.
Война стирала с лица земли и мораль, и общество.
Праведной войны, как известно, не было, и быть не может.
Впрочем, когда Гай лежал на койке лазарета, мучась от боли, ему было не до таких мыслей. Его больше занимала собственная боль, «крик» нервных окончаний, разрывающий душу на части и сводящий с ума. Боль была неотъемлемым спутником любого солдата, прошедшего через бой. И он со слезами на глазах, с криком, доходящим до хрипа, учился ее терпеть...
А когда учишься подобным вещам, тебе уже не до таких высоких материй.

Слезы высохли на щеках Гая. Вот уже четыре месяца прошло после начала войны. Юнг так привык к виду крови, что даже забывал смывать ее с рук, если она на них попадала. Он привык к неизменному пейзажу войны: столбам дыма, поднимавшимся над горами; красному зареву на небе по ночам, пересекаемому трассами выстрелов; беженцам, идущим и едущим как можно дальше от военных действий. «Все мы обречены, - думал Гай. – Все мы трупы. Война сожрет и меня, и Диану, и лейтенанта Скайна. Не надо было ее начинать. И не надо было мне ввязываться в эту проклятую бойню, в этот псиный круговорот...».
И невыносимая горечь овладевала Гаем. Слезы опять наворачивались на глаза. Почему все это происходит? Почему Орлы сошли с ума и двинулись на Скумандру? Почему такой благодатный мир царил перед этим нападением долгие годы?
И вопрос, казавшийся всем взрослым – но только не ему - почему-то таким глупым: что заставило Орлов убивать себе подобных?..
Все вокруг бродили перед боем, который рано или поздно начинался, с видом обреченных. Да, ты мог бросить и убежать прочь… И тебя словили бы господа дозорные и расстреляли. Или, если бы не свои словили, то враги. Что означало что-то худшее, чем смерть.
В такой ситуации можно было бы под другим углом посмотреть на окружающий мир.
Что изменилось в нем? Ведь небеса не падали, зима не наступала посреди лета, и вообще с природой было все нормально. Ненормально было с людьми. Что вынуждало их забираться высоко в горы, терпеть голод и холод, и, наконец, убивать друг друга? Зачем это нужно было, если вокруг было «мирное спокойствие природы»? Понятие «война» ведь существовало только в человеческом разуме. Как только оно овладевало разумом человека, он начинал по-другому смотреть на окружающие его вещи.
В основном он смотрел на них через прицел винтовки.
И не оставлял в мире места для всех других. Для всех тех, кто составлял ему конкуренцию в этой отчаянной борьбе за выживание.

0

10

Испытание на гуманизм

Сирена пронзительно выла в ночи. Что-то взрывалось там, у входа в ущелье. Вдруг зажегся прожектор, и показались танки – огромные железные машины с крестами на башнях, облепленные грязью, с автоматчиками на тех же квадратных башнях. Они стали стрелять без перерыва.
Танки на большой скорости расползлись веером в разные стороны. Взорвалось хранилище топлива, взрыв отразился эхом от далеких горных стен.
Сам облепленный грязью, Гай оставил убитого товарища и, пригнувшись, побежал к устрашающе дребезжащей машине с крестами на боку. Теперь он разглядел надпись «Империя» и орла на передней броне.
Чем ближе он приближался к танку, тем более невыносимым становился грохот грязных железных гусениц, катившихся по земле. Танк был огромной машиной, метра два с половиной высотой – как на неискушенный взгляд Гая. На чертежах горской разведки, конечно же, значилась совсем другая фактическая высота... но сейчас это было неважно. Был он покрыт листами брони, прикрепленной заклепками, на которой виднелись тут и там решетки и бойницы. Башня же была буквально облеплена люками и вертящимися пулеметами. Опять-таки, так казалось тогда Гаю. А на корме виднелись прожекторы с разбитыми стеклами…
Автоматчик заметил Гая и, не целясь, открыл по нему огонь. Орлы явно не экономили тогда патронов... Пули не прошли сквозь жилет, однако одна попала прямо в руку. Боль была невыносима. Однако каким-то образом Гай смог выстрелить – и с десяти метров расстрелять автоматчика…
Так Гай получил свое первое ранение на этой войне.

Так жил на фронте Юнг, от месяца к месяцу. Бывало так, что враг не мог отбить какой-нибудь перевал, и по несколько месяцев громоздились там трупы вперемешку с техникой. Но почему-то рано или поздно перевалы доставались Орлам. Наверно, они там, в долинах на юге, выжимали последние соки из народа, забирали в армию последних пригодных новобранцев, но всегда численный перевес оказывался на стороне Орлов. У Скумандры же быстро кончились резервы, и плавить руду, строить танки и собирать урожай на немногочисленных оставшихся землях приходилось старикам, женщинам и детям. Население в таких ус¬ловиях неумолимо падало, и строить танки и собирать урожай на немногочисленных оставшихся зем¬лях приходилось старикам, женщинам и детям. Население в таких ус¬ловиях неумолимо падало.
Случались и голодные месяцы. Продовольствия не хватало на всех, урожаи стали слишком малыми, и не всегда до фронта доходили обозы с едой, на которые враг сбрасывал бомбы прежде всего. В общем, вой¬на для населения стала антонимом понятия "нормальная жизнь".

Уезд, называемый Галинским

- Это село Гарди. Уезд Галинский. Тут побывали «кресты», - сказал Стар, командир отряда. Они подходили к селу, какому-то неприветливому, тихому, окруженному целыми (!) садами. Была ранняя весна, и листочки на деревьях еще не появились...
Пятеро человек вошло в село, пристально глядя по сторонам. Следов боя не было заметно, но чувство тревоги буквально витало в воздухе. Враги пришли сюда, сделали черное дело и ушли. Скрылись в своем новоприобретенном тылу.
Деревья стояли перед ними, серые, безлистые, и запах ранней весны витал в воздухе. Это уже потом к нему примешался запах гари…
Так не хотелось видеть какие-нибудь ужасы в такой прекрасный, весенний день. Природа уже чуть-чуть, но пробудилась.  Пробудилась в стране, разрезанной фронтом на две части.
Из-за дома вышел мужик с каким-то ножом в руках. Свой. Крестьянин, и вид у него был далеко не боевой… Скорее панический.
Так не хотелось Юнгу тогда убивать кого-либо…  Даже врагов.

И в тот день он насмотрелся на всё. На плачущих матерей, отправивших воевать сыновей и вообще мужчин. Они потеряли и дочерей – враги издевались над ними, насиловали и в конце концов прикончили. И артобстрел позиций Орлов уже не помог бедным жителям посёлка. Да, снаряды убили нескольких мучителей, но не всех же. Женщины же местные смогли как-то пережить артобстрел, прячась в подвалах.
Разведчикам пришлось хоронить несчастных девушек, на которых смотреть было страшно, и уже тогда Юнг стал привыкать – и к плачущим детям, и к вымершим сёлам, и к самой атмосфере ужаса, кошмара, витавшей над ними. С этого момента вся жизнь на войне казалась сном, нереальностью, и какая уж там Диана! Она была забыта. Лишь иногда она прорывалась в его снах сквозь нереальность, не давая душе Юнга окончательно зачерстветь. Кто знает, может, именно эти редкие сны и спасли Гая от сумасшествия...     
Но вернёмся к тому весеннему дню в самом начале войны…
Когда хоронили дочерей, из-за холмов появились вертолёты.
И началось…
Пулемёты, торчавшие справа и слева на корпусах машин, открыли огонь. Солдаты предусмотрительно отбежали под прикрытие построек... Благо, были немного научены своими командирами. Матерей очереди прошили насквозь, они завертелись и упали на землю… Деревья позади них пошатнулись от шальных пуль, щепки полетели в разные стороны, и после выстрелов остались стоять лишь искалеченные стволы со сквозным отверстиями.
Гробовщики-солдаты каким-то чудом успели опустить гробы в могилы и бросились наутёк, падая один за другим под пулями.
А Юнг… Юнг ползком дополз до угла дома, выставил автомат и стал стрелять по бронированным стёклам ревущих над кладбищем машин. Авось попадёт… Авось взорвётся.
Он убил одного пилота (одна или две пули всё же пробили стекло), но второй пустил по дому ракету. Юнг тогда чудом остался жив.
Конечно же, остался жив… Утратив слух почти на два дня.

Никудышный был день. Отряд почти весь захватили в плен, всех их там расстреляли, судя по напоказ выставленным телам на скалах на следующий день, а Юнг и ещё двое выбрались-таки из села. Жители, обезумевшие от страха, убегали оттуда прочь, а потом там взорвалось что-то очень серьезное… Взрывной волной убегавших сбило с ног, а потом осколок попал точно в шею Кирана. Он умер буквально за минуту, а Юнгу и Торму пришлось убегать со всех ног дальше. Сзади на окраину села уже выезжали танки. Они пёрли прямо через постройки, сносили ветхие сараи, а танкисты строчили из пулемётов по убегавшим. Чтобы знали, как спину врагу показывать.
И тогда Юнг вполне отчетливо понял, как нетверда почва под его ногами. Потому что убить его могли в любой момент. Потому что пули свистели всего  в двух сантиметрах над его головой, потому что метко пущенная очередь прочертила вдруг полосу на ногах Торма, и, заорав от дикой боли, сменившей шок от ранения, Торм покатился по откосу…. А в конце склона его ждали свои же, горские противопехотные мины.
Его товарищ по несчастью осмотрительно повернул влево, в обход мин…
Горские артиллеристы тоже были начеку. Они дали залп почти в то же место.
А горский пехотинец,  к счастью, умел прятаться.
Вот так-то Юнг воевал в начале.

Чёртова деревня переходила из рук в руки пять дней. Как будто огромная мясорубка перемалывала людей там, и за пять дней село превратилось в пустырь, покрытый обломками танков, пушек и кровавыми человеческими останками. Вороны слетались на эти останки, и только артобстрел мог их оттуда отогнать… Кладбище было стёрто с лица земли. Негде больше было хоронить. Орлы уничтожали даже память человеческую …

Шок, пережитый в начале войны, не оставлял Гая буквально ни на минуту. Сон не приносил ему расслабления, кошмары начали преследовать его каждую ночь, и это при том, что ночи эти проходили под аккомпанемент взрывов и автоматной стрельбы… Которые даже уже не пугали такого чувствительного некогда Гая. Гай, глядя изредка на себя в зеркало, часто не узнавал себя – он превратился в мрачного, осунувшегося солдата с непроходящими кругами под глазами (вот уж самый неэстетичный атрибут усталости – по меркам мирной жизни) – от бессонницы, от ночей, заполненных кошмарными снами и боевыми тревогами, или же допросами очередного неуступчивого пленного. Порезы, шрамы покрывали его тело – и эти легкие ранения еще считались за счастье в условиях, когда каждый день его бросали туда, откуда живыми возвращались едва 40% бойцов. Картины агонизирующих людей, повешенных, «просто» расстрелянных преследовали его дне и ночью, во сне и наяву. Первые вечера и ночи он не мог сдержать слез. И никто, естественно, его не утешал. Он потерял в первые дни сон (пока бессонница многих суток боев не взяла свое…), дрожь била его, едва он вспоминал о бое. А однажды подумал, какая судьба может постичь Диану в плену у врагов… И едва не впал в истерику. Таким тяжелым был процесс адаптации к безумной, жестокой и кровавой войне.
Впрочем, назовите мне войну, которой безумие, жестокость и кровь не были бы присущи… Нет, не назовете.
А между тем есть и такая война. Она называется «ядерной». Уж после нее не останется в мире ничего – ни былой крови, ни ума, ни безумия, ни жестокости… Одна яркая вспышка довершает дело многих поколений.
Но как-то не пристало взрослым мужчинам плакать. Впрочем, даже их командир, лейтенант Скайн, не сдержал слез после боя, когда увидел, во что превратился его отряд. Их встретили враги в узком ущелье, заросшем реденьким лесом. После боя не то что леса – травы не осталось здесь.
Трупы и кровь покрывали ущелье. Погибли лучшие солдаты отряда. Лейтенант, покрытый копотью, бродил по этому полю боя, от захваченных вражеских позиций к окопам, заполненным телами парней, понимавших, что идут на верную смерть, - и плакал, лил слезы, которые никто другой не смог пролить над погибшими… Юнг молча смотрел на это зрелище, которое не смог бы и вообразить до войны. Смотрел, едва не падая от усталости и полученного на высотах вокруг долины ранения…
И повторял в уме: «Только бы не потерять автомат… Только бы не потерять». И все норовил опереться на автомат, как на палку, - но согласно пресловутой технике безопасности этого было делать никак нельзя.
Еще выстрелит. А значит, патроны зря потратит. И попадет не совсем в того, в кого надо.

Скайн лично копал могилы тем парням. Он даже произнёс небольшую речь перед теми, кто смог после того боя вырваться из горящего, взрывающегося ущелья. Судьба помиловала Юнга – он остался жив, хотя тогда он уже  лежал в лазарете с осколочным ранением, и речи командира уничтоженного отряда слышать не мог. Боль тогда была страшная. В те дни он понял истинную сущность войны. Это не патриотическая «священная война» с неприятелем. Это боль, сводящая с ума. Это кровь, грязь, слезы и боль. Это кошмары ночью и кошмары наяву – днем. Это антигуманизм, пышным цветом расцветающий на полях сражений и в прифронтовой зоне. Война – это страшное лицо смерти, взгляда в глаза которой не каждый выдержит.
И в такой ситуации плакали даже взрослые мужчины…

Дарлинг на закате

Они шли под руку с Дианой по стадиону для концертов в Дарлинге. Стадион был наполнен людьми, люди шли вокруг к одной точке, держась за руки и порознь, трезвые и явно не держащиеся на ногах, парни и девушки самого разного вида… Гай и Диана были белыми воронами посреди этой толпы. Гай в своем старосветском одеянии – в штанах и балахоне вековой давности покроя, а Диана в белом, почти прозрачном платье с яркими вставками и роскошными кружевами, переливающимся в свете прожекторов, отдающее стариной, но манящей и открытой…
И они были здесь вместе. Гаю было восемнадцать лет, Диана столько же, и они ждали начала концерта - какой-то модной дарлингской группы, прославившейся в Скумандре перед войной. С замысловатым названием, именами, крутящимися на радио, и потрясными, как для неискушенных душ, песнями…
Они стояли в толпе и ждали начала, и искушение владело Юнгом, когда он смотрел на Диану, стоящую рядом, видел ее грудь, просвечивающуюся сквозь фривольную одежду, ощущал ее кожу рукой, лежащей на талии и норовящей ощутить все изгибы ее тела и опуститься все ниже… Она игриво улыбалась и оправляла платье, пританцовывая в такт незамысловатого вступления, а он так же играючи и полубессознательно обнимал ее, давая понять, что хочет быть с ней и продолжить прямо здесь, на этом многолюдном поле… И ему было абсолютно все равно, что увидят люди вокруг… Он видел и ощущал все это, а толпа вокруг волновалась, предвкушая дикость концерта, и нетрезвое ее пение становилось все громче…
А потом все музыканты вышли на сцену… Громким возгласом приветствовал стадион вокалист, и грянула ударная установка, и взвыли волынки, и люди завертелись в бешеном танце… И лишь Гай и Диана остались на миг стоять… А потом Диана с коротким смешком бросилась в бешеное па, и Гай подхватил ее… И они танцевали с этого момента классический алвэйн посреди этих не умеющих и не знающих истинного танца людей… Дрожала земля под тяжкие удары бас-бочки, вихрь музыки проносился сквозь них, а когда грянул припев, они с наслаждением ощутили, как в крутящемся вихре людской толпы они одни осмысленно танцуют свой любимый танец… Взгляд его выхватывал странное зарево над городом, и разгоряченные лица людей, и насмешливый взгляд Дианы, и кружащееся ее платье, оставляющее открытым то, что должно было быть самым сокровенным…
А потом они увидели, как зазывающе им махает с оказавшейся рядом сцены вокалист группы, и подмигивает басист, стоящий на краю сцены и наяривающий изо всех сил… И Гай схватил Диану за руку, они вместе запрыгнули на сцену, а потом закружились в танце, в отчаянно быстром варианте алвэйна, назло всем оставшимся внизу… А зарево все нарастало, и затмевало прожекторы, а затем вмиг погасло, оставив черное небо над головой, и осталось лишь лицо Дианы… Он протянул руку и хотел поцеловать ее… Где-то на заднем плане еще мелькали лица музыкантов, лица из толпы, странные, как с картин, никогда не виданных им ранее…
Какие очень важные слова прозвучали в тот момент. Он понял, как они важны, и тут же забыл их смысл…
А потом сну настал конец.
Гай проснулся на жесткой койке в здании с серыми выщербленными стенами. На устах крутилась какая-то фраза, которую он недосказал, не успел вымолвить, танцуя с Дианой… Что-то о том городе, где они танцевали такой бешеный алвэйн. Он не вертелся в бешеном ритме… Он лежал, скрутившись.
Было пять утра. И пора было готовиться к бою.

0

11

Глава третья из учебника защитника.  Битва за Клондайк

Третий день их отряд пробирался через горы. Солдат сильно устали. Тяжело становилось нести в руках автомат.
В восемь часов вечера на них напали (фиксирую. Со стороны Первого перевала. Надо доложить командиру полка... Но где он... Где?..). В проломе в скале появились такие же измученные переходом солдаты и начали стрелять по ним. Сразу было убито три человека.
(Фиксирую. Не успели залечь по команде... Да и команда прозвучала слишком поздно... Эх, куда мы так довоюемся?).
Стреляли и в Юнга, но не попали. Юнг упал на землю и выставил автомат. Прямо перед ним двое солдат во вражеской форме стреляли по кому-то не видному отсюда, послышался вскрик. Юнг нажал курок...
А вот и штаб. Из их отряда осталось пять человек, один раненый и в глубоком обмороке, его несли на носилках, скорденнхз на скорую руку, иногад даже всечетверо  - сил не зватало. Иногда двое шли впередли, прикрывая двоих, котрые из послежних сил несли раненого.
От длушного запах гари, неврного и филизчсекого ситщения разум Гая был как в тумане. Где-то недалеко горели каки-ето химкаты, кроме того, явно горел бензин, вылившийс из баков.
Вот, наконц, показался посервший от пыли домми штаба. Ворукг руины, дым, каие-то железные отасник, а вон лжит, уелая и невредимая, стальная башня... Падает один из ребт, цепляясь за скалу, пытаетсчя поднятся...

Из штаба выходит человек – единственный уцелевший, не считая ненерала Унриха, лежащего в глубокой контузии на серой от пепла койке в разбитом взыром штабе. Айрик, сам не спашвий да дня, помогает внести умирающего от вогео ранения солдата в омнатку. Айрик тверждает, что вскрое прилетит самолет – это он ухнал жо того, как окончатлеьно сломалось радио, стоящее теперь в угу среди мусора. Оно покоилось срдеи обломков, сотавшихся после зрыва, случившегося сосем рдо, большая серенкая коробка...
Четверо леглди спать, но вое стоят на дозоре, теряющие созхнание, с тяжеленными автоматами в руках...Одним из этих жвоих был Юнг. Как сквозь пелену, он видл, как из темери кромешной выходит враг и убивает короткой очередью его товарища...
Юнг поворачиает ствол автомата и нажимет на кользкий от его же крови курок. Враг стоит, несмтря на шесть пуль в тедле, потом поворачиается на одной ноге, смторит особловвешими глазами на Юнга и падает... Но и на каменисто земле прооаджает извиваться, по4ка Юнг не похходит и не ударяет врага сапогом... Тот харкает кровью и умирает.
Враг...

Юнга находит наутро изможденный Айрик, котрый благодаря приходу их "отряда" сумел поспать часа два, он расталкивает Бнга, лежавщего рядом с двумя метрвыми, и дает еему пощечину... Боль лабая, Бнгу хочетс спать, но надо вставть, идти в штаб...
Айрик со вздохом принимается за работу 0- копает моглиу, звеня остро наточенной лоапатой о землю. Целый день он копает могилу, целый ден где-то недалеко взырваются из мины под колеами такнов врагов (фикирую... Я абсоблнто не помнб, где и когда м ставили мины... Но отраждно, что все-таки успели... Выподлнили задание), и вот придлтает вертолет – но место в нем только одно, кабина забита ранеными, подборыннами где-то в западном межгорье, все эти несчатне – обгрвшие, сере от золы и пыли, все с затравленными, испуганными взглдами... в конце концов в кабину садится Юнг, тименно Бнг, потому что Айри, сташий по чину, падает прямо в обморок возле могилы...
Увидев то, ихможднные "эвакуаторы" просто схваитили Юнга и втащили в кабину. И – прощайте, твоарищи...

Похади рвались мины и леждал в последних минтах сладкого – почти... – забыться обрченный на смерть от врадесой пули айрик.
И еще четверо обречнных – поуметрвых содалт, котрые каим-то чудом сумели выпднить свой долг и умереть.
ДЛростйно илои нелстйгно- это уже могла суждить тоько сама Госпожа История...

В вертоле ему заджают вопрос: "Есть будешь?", и Юнг сглашается, он ьедтает каоц-л суп из грибов, налдтый в походную фляжку, оказывающисй странно вкусным.
Вертолет все же мотает из стороны в строну немимлосердно. Сниз, под ними – гоярщие или уже погасшие развалины, бесчисленные горые деврени. Вон мелькает заствышая давно под обстеломо автоколенна, корткий ряд серых машин, оатслны прсто взорвпны ибыольше нев илдын с высоты. Бнг опять засыыпает.

В Луксаре тоже идут бои. Вертолет сел в нес\покойном мсете, вокрг взывы, пулдеметные очердеи. Открывает боковую дверь, выносят на носилках ранены=х. Дует сидбный ветер, подыма тчуи серой пл. Сквозь пелену ничего не ивдно, кроме красных окблесков.
Юнгу страшно, очень страшщно. Вдруг у вертолета поялвестя человек в форме капитана. Он говит слаыбм от усталости голосом, чтобы Юнг следовал за ним, ич о зовут его капитан Кофф.
Словеммолдйо парень. Года на четыре старше Юнга. А выгнлядит на все тридцать...

Происходит странный, перемжемый громаогласными раскатми минометнх очердей диалог... Неспешный, на свосем отвлеченную тему...
- Как тебя зовут? Чем знаимлая до войны?
- В университете прпопадалю... Матматику  схимией...
- Так ты, парень, в химии шришь?
- Немного шарю... Надо ж было студетнтов как-то оценивать...
- А впрочем, это уже всенев ажно... ты, галвное , а курок нажитмай. А то поляжем тут все.
- Да? Ты та думаешь?
- А что, парень, ты думаешь, просто в сказке находишься?!! – взорвался собеседник.
На том пока и разошлись...
И опять началось... Как страшный сон... Как неведомое наваждение...: "Заряжай!" – "Готовсь!" – "Пли!"
Юнг не знает, что скоро капитан Кофф погибнет, буквально через два часа, и совсем рядом с Юнгом, буквально за стеной, он теряет из виду капитана Коффа (тот, наверно, побежал дальше отдавить команды...) и плетется по рыхлой влажной земле (хотя откуда тогда пль, непоянтно), в руки ему дают автомат (свой он соатвил в горах на Клондайке)... Вообще-то сйнчас Юнг плохо оприммает действительность.
Вдруг гремит совсем рядом взыр, слышатся крики... Юнг схыватывается на ноги, оглядывается по сторонам, в руках автомат, а ветер посыпает его мелкой серой пылью... Ага, вот подбитый танк, задння часть горит, но модно прижатся к жестко броен и отдохнуть.
Возле такнка обгоревший труп, выстрелды совсем рядом, пуди дробно стуа\т по броен, глухо отдается эхо в танке. Пожар озхалди погасает, и дымом уже не так воняет...
Юнг садится на землю возле танка и рислоаяетс к железцу. Воург трещт выстреы. Вдуррг из пыли возниакет \человек, без оружия, в глаза – растерянност. Явно враг... Юнг не берет автомат, сил у него нет. Начинает болеть голова – нацонец-то! Начинает тошнить. Веловек идет прямо к нему, смотрит на него секнуду и идет дальше. Ничего себе враг...
Вдруг юнга хватают и тащат по земле куда-то в окоп. Внизу грязно, юнг спотывакется и падает, набив синяк на бедер. Однако ничего не словмав.
Окоп перегораживает тонкая стена, прямо за ней взрывается снаряд, вех стены разбюват в крошку. Погибает в луже крови капитан Кофф, хороший, в общем=-то, человек...
Рядом тоже гремит взрыв, чо-то твердое и острое опадает Юнгу в голову, и он теряет сознанеи от боли...

Село наедине с врагами

В жизнь ее пришло бедствие. Оно поглотило всех, кто мог держать в руках оружие. Отцы, братья и сыновья ушли туда, откуда еще никто не пришел назад.
Это бедствия называлось – ВОЙНА.
Диана была потрясена. В первые дни, когда Гай еще только-только ушел, нона чувствовала шок. Но это было не то, что она пережила в последующие дни.
Как будто струны в ее душе грубо оборвали. Или обрубили. Пустым стал мир. Горы изменились. Их вершины взирали на нее по-другому. Пустым, как бы из ничего взором.
Не она одна пребывала в депрессии в поселке. Все в той или иной мере испытали шок. Но такой тоски, которая в первые дни охватила Диану, вряд ли кто-либо испытал.
Это были дни, которые полностью выбили ее из колеи. Но они прошли. И жизнь продолжалась.
И проносились по селу грузовики с продовольствием для армии; проклинали оставшиеся женщины судьбу свою и своих мужей – они ушли и больше не вернулись.
Лишь кто-то молился и лишь кто-то вспоминал что-то доброе о своем прошлом. В остальном люди утратили всякую надежду.
А ведь что было написано на воротах ада? Именно «оставь надежду, всяк сюда входящий».
Улыбаться надо было этому миру – вопреки всему, вопреки войне, голоду и холоду. Кто-то скажет – сам побывай в такой обстановке. Но кто-то бывал. И многие бывали. Если взглянуть здраво – что в природе вокруг тогда изменилось? Да почти ничего. За исключением движущегося железа на подступах к деревне.
Можно даже сказать, что иногда даже война относительна.
Когда пуля не попадает прямо в тебя. В твое сердце.
"Я люблю солдата. Он воюет на фронте. Так любит ли он в это время - меня?"
   
Возвращение «блудного» брата

На западе горело село. Горели поля, горели люди в тех полях. Враг взирал на долину с господствующих высот, подобно орлам – птицам, в честь которых их, врагов, и назвали. Взирал сквозь прицелы и уже наводил опять свои адские орудия.
Дэйвир Юнг смотрел на этот пейзаж и ужасался. Насколько он еще мог ужасаться после всего испытанного в сотнях километров отсюда.
А ведь было чему пугаться. Потому что весь кошмар, который несло с собой понятие «война», простирался на запад от фронта – прямо перед ним. А ещё там, в черте военных действий, спряталась некая деревенька. Неприметная, тихая, - в общем, поселок, каких в этих горах много. Деревенька была его родиной.
Ее уже скрыли клубы черного дыма, поднимавшегося от юга до севера перед Дэйвиром.
Дэйвир поправил винтовку, заброшенную за спину, и зашагал по дороге, разрыхленной траками танков и тысячами колес, прокатившихся по ней за месяц войны. Или больше?.. Вот уже, наверно, двадцать пять дней шла эта бойня. Во всяком случае, страна приходит в такое состояние на двадцать пятый или тридцатый день военных действий, как гласил личный опыт Дэйвира Юнга. А он терялся в догадках в далеком Скайне, что же это за грохот послышался со стороны горного хребта однажды ночью…
И почему так подозрительно пополз вверх на их полевом счетчике уровень радиации.
Все, кто мог, уже сбежали прочь из села. Тысячи повозок уже проехали по этой дороге, ведущей все выше и выше, на плато, скрытое за двумя горами. Дэй неторопливо шел, оглядываясь по сторонам. Ему наконец-то становилось страшно.
Были там следы от костров; коробки, разбитые, смятые – видимо, там некогда были патроны; стоп-знак, стоявший под странным углом (под каким же еще ему стоять, когда вокруг такой бардак?..). Сады, разбитые на этой не очень плодородной почве, тоже остались, но большая деревьев была срублена. Видать, «для нужд фронта». Вот она, армейщина, и вот ее следы. Следы варваров…
Он поднимался по тропе рядом с  асфальтной дорогой, и ландшафт вокруг него можно было обозревать со все большей высоты.
И ни души. Ни на дороге, ни вокруг нее. Пустота и тишина. И остался ли кто-то в селе?
Дэйвир воевал далеко на северо-востоке больше пяти лет. Он не знал ни о том, что началась интервенция южан в родную страну, ни о ее катастрофических последствиях. Он едва успел дойти до родной деревни.
Он хотел разыскать Гая.
Он знал, что поступит завтра в регулярную армию, знал, что офицеры будут поражены, узнав, что он стреляет из револьвера даже лучше их. Он воевал с теми же Орлами в дикой стране Кернен, и думал, что хотя бы до Скумандры этот кошмар не дойдет. И жестоко ошибался. Орлы никогда не оставляли планов напасть на горного соседа. Такого богатого и ненавистного.
Теперь они почти обезглавили этого соседа. Не оставили целым ни одного города, уничтожили опору страны – ее промышленность. А Дэй знал цену вовремя отправленным на фронт винтовкам, автоматам и патронам к ним…
Теперь, с исчезновением заводом, только кустари смогут делать винтовки. А что до автоматов, то их не сможет сделать никто. Потому что даже кустари не знают их совершенно секретной – до поры до времени - конструкции. В это-то вся горечь. Это было все равно, что воевать топорами.
И все это будет происходить завтра.

Дэя Юнга взяли в экспедиционные силы Скумандры, когда Гаю было 12. Скумандра тогда сочла необходимым отрядить эти войска, дабы помочь несчастным соседям южанам отстоять свою землю от Орлов. Им это удалось – пока командование в южном штабе Орлов окончательно не спятило и не применило в стране бактериологическое оружие. Последствия были неблагоприятными для самих же Орлов – но испытание нового смертоносного вещества получилось грандиозное. Такое, что вымер целый край, поголовно и без применения более «серьёзных» средств наподобие атомной бомбы.
И немудрено было, что Скумандре больше никто после этого не пришел на помощь. Потенциальные союзники вымерли или разбежались по убежищам в своих неприступных горах. И горцев оставили один на один с их бедой.
Дэйвира, таким образом, демобилизовали (после того, как нашли в укрытии на третий день голодания – НЗ после второй недели сидения под землей уже закончился) и сопроводили до самой границы Скумандры. Здесь его и настигли вести о начале войны. Еще месяц он ждал, пока откроются перевалы в горах. Ну а потом… Потом его ожидал длительный путь по долинам Скумандры, долинам, запруженным обозами с ранеными и беженцами, местам, где царствовало Его величество Чрезвычайное Положение и где такого, как он, бродягу, кордоны ни  за что не хотели пускать в предполагаемую зону оккупации… Дабы он досрочно не сдался врагам, наверное. Проклятые законники! Но он с них еще спросит за это.
Когда дойдет домой.

Эйдеры Орлов показались над горным хребтом. Они нагло, не кроясь, сделали вираж над деревней и накрыли ее бомбовым ковром. Увидев их, Дэйвир бросился на землю, сжавшись и поражаясь тому, насколько вольно Орлы почувствовали себя в небе над Скумандрой. В Керене они знали, что горцы на земле их всегда ждут.
Со всем необходимым.
Засевшая далеко на перевале батарея горцев послала по эйдерам всего лишь одну ракету. Видимо, больше их и не было. Или их следовало экономить. Ракета промахнулась и, взорвавшись, только зацепила один аппарат осколками.
И они спокойно удалились прочь от деревни. Владыки неба, ни дать ни взять.
«Боже, что же это твориться?» - думал Дэйвир.
Он удивлялся своему страху. Он знал, что страх беспочвенен не бывает.

Он прошел по всей деревне, по горящим улицам, прошел мимо людей, не знавших, куда бежать. Они едва ли доживут до следующего дня, шатаясь под бомбами, отметил Дэйвир.
И шел он прямо к своему дому.
Взрывом дому начисто снесло крышу.
Соседи что-то разъясняли ему (Чего вы стоите здесь?! Не в укрытии?..), что родители его и Гая где-то в лагере на севере. Что они уехали после того, как Гая взяли в армию.
«Гай в армии. Поразительно», - замечал Дэйвир в каком-то странном состоянии.
Он не замечал поначалу девушку, подбежавшую к нему и что-то говорившую без умолку. Она была испугана до потери сознания и, видимо, пыталась найти в лице Дэйвира, хотя бы имевшего винтовку, для защиты, поддержку. И лишь через некоторое время Дэй «очнулся» и понял, что она говорит. Она говорила о том, что Гай – ее избранник жизни.
Когда он переспросил ее об этом, она аж сама застыдилась. А потом продолжила:
- Я была на танцах полгода назад… За три недели до войны. Мы пришли туда вместе…
И  вместе же были всю ту неделю. Дэй глядел на девушку, заметно ставшую менее словоохотливой, и воспринимал наконец-то, ч то вот она, судьба Гая Юнга. Именно ее и недоставало Гаю до войны… А когда она нашлась, Гай оказался на фронте.
Она привела его на край скалистого обрыва. Странно, но он весь зарос ромашками. Прямо ромашковый луг.
Так его Диана и называла.
Их взгляды устремились к югу. Туда, откуда наступали Орлы.
Они молчали некоторое время.
Люди, чьи интересы для истории  еще не стали очень ценными.
Хотя для них история приготовила особое место в своих хрониках.

Утром ещё одного кровавого дня за Юнгом и отрядом пришли. Свои. Впереди были как-то уцелевшие маленькие строения с сорванными кры¬шами, и впереди было множество мин. Проводники вели их по этим мес¬там, где то и дело встречались перекошенные деревянные крести - старые и новые могилы, уцелевшие на этом пепелище. Они пробирались по сильно пересечённой местности, то вверх, то вниз, мимо двух  упавших вертолётов с белеющими внутри  костьми, и вошли по указанию проводников в короткий туннель.
Вышли они опять на какое-то место среди дымящихся развалин, из-решечённых пулями, и вот уже грохочут танки с серыми крестами на броне, и красное зарево пылает над иззубренным горизонтом...
Когда-то здесь стоял милый городок с садами, чудом укоренившими¬ся на каменистой почве. На него всего-то навсего сбросили мощную бомбу, погибли все жители, то есть те некоторые, которые здесь ещё оставались, сады стали грудами горелого дерева. Многие с жалостью смотрели на остатки былой красоты. Гусеницы вражеских танков оста¬вили здесь свои следы везде. Кроме того, враги превратили пепелище в настоящее минное поле. Они применяли какое-то незнакомое никому оружие - мины, реагировавшие только на горцев, но под ногой захват¬чика или под гусеницами их танков не взрывавшиеся. Видимо, мины бы¬ли настроены на определённую радиочастоту, на которые они не должны были реагировать, а захватчики носили на себе постоянно функционировавшие радиопередатчики, работавшие на этой частоте.
Пришлось выжившим учёным изобретать технику, способную выявлять такое коварное оружие. И они в этом преуспели - по образцу этих мин они сделали свои, реагировавшие только на захватчиков.
Беженцы тянулись по трассе мрачным, не несущим ничего хорошего потоком. Как будто огромный катаклизм бушевал за перевалом. А люди шли и шли, также мирные ещё месяц назад, и сёла, встречавшиеся  на их пути, были уже пусты. Остались только солдаты. Ещё остались животные, которых жители не могла взять с собой.
Везли и раненых, обожжённых из пригородов Дарлинга. Лучевая бо¬лезнь косила всех, кто там побывал, как невидимая инфекция, и не пройдёт и полгода, как начнут умирать от неё солдаты, воевавшие на атомных пепелищах. Болезнь назовут "орлиной заразой". От названия тех, кто принёс её в Скумандру.
А беженцев ожидали переполненные лагеря, голод и холод, очереди за куском хлеба и, в финале – гибель. Через несколько лет штаб принес в жертву и их, и всю армию.
За перевалом перемалывали очередной батальон «защитников отечества», растерянных вчерашних жителей деревень, на которых кошмар войны свалился, как снег на голову. Месяц назад они и не помышляли, что вообще когда-нибудь возьмут в руки автомат.

Разговор в покинутом селе

- Как дела, Сайл?
- Да всё так же… - механик заворочался в своём тёмном и пропахшем соляркой закутке, затем выбрался оттуда, став под люком. Солнечный свет пробивался оттуда, непривычно яркий после тех семи дней, которые фактически превратились в ночь из-за пыли и гари, поднятых взрывами. Свет осветил недовольное лицо Сайла, механика боевой единицы №7, который вот уже два часа копался в оборудовании танка. Он весь был вымазан какой-то грязью, смазкой, должно быть – и руки, и лицо… А может, это копоть семидневного боя смешалась с мазутом.
- Танк не заводится? – задал вопрос помощник майора.
- Да нет же… Не пашет, гад… - ответил Сайл (нецензурные слова давайте опустим). – Его очень крепко потрепали два дня назад. Прямо всё нутро выворотили.
- Ты же его подлатал за три дня.
- Ну да… Но всё равно что-то он, падаль, не едет никуда.
Помощник майора обернулся и окликнул идущего мимо.
- Гай! Подожди!
Гай, шедший по пыльной улице, услышал это и подошёл.
- Привет, Гай! Что в штабе нового? – поинтересовался Сайл.
- Да мутят что-то, как всегда. Говорили что-то вроде: «Первая фаза операции закончена». Хотел бы я знать какой будет вторая фаза, если первая была такая…
- Да уж, мало нас осталось после их первой фазы, - подытожил помощник.

Юнг смотрел на этих парней, на это пушечное мясо, и искренне жалел их. Он смотрел на нереальность вокруг себя, и думал о том, что им, этим жертвам войны, и в голову не приходит, что будут они убиты в ближайшие два дня, и что не видать больше боя этому танку – смоет его волной, но не воды, а пламени. Такие минуты прозрения, некоего озарения часто находили на Юнга. Иногда они спасали ему жизнь. В основном же они были результатами его постоянных раздумий над тем, чем собственно, они занимаются (если при этом Юнг как раз этим не занимался). И как ему хотелось иногда записать эти мысли - чтобы хоть бумаге досталась толика его безысходности.
И не исключено, что были они результатом каждодневных молитв, просьб к небу некой девушки – просьб за него, за Юнга. Не за её жизнь… Не за жизнь её молодого бренного тела….
А ей ведь тоже так хотелось жить.

- Ну ладно, ступай. И поговорить с тобой не о чем, - бросил помощник и полез в свой танк – помогать чинить. Гай лишь плюнул исподтишка и зашагал прочь, по пустырю, выглаженному траками, мимо заколоченных домов и обрезанного снарядом фонарного столба… Он шёл долго, минут пятнадцать, слепо глядя на солнце, которое не должно было ещё быть закатным – это пыль на горизонте придавала ему ярко-красный цвет. А Гай дошёл, глядя на солнце, не режущее глаз, до конца посёлка, остановился, достал из-за спины и сжал в руках неразлучный автомат... Он едва удерживался от того, чтобы не начать стрелять по заброшенным домам. Он наслаждался бы зрелищем разрушавшихся … стен, как никогда в жизни. Он не оставил оружие в лагере, в палатке у офицера, как полагается. Он не расставался с ним ни днём, ни ночью, и начальство даже побаивалось мрачного и нелюдимого парня с именем Дианы в мыслях и на губах. Сейчас, после боя, его лицо будто ещё больше искривилось в гримасе плача, оно само по себе принимало эту маску, отпугивавшую людей… И никто не хотел больше с ним разговаривать. О чём, скажите на милость? О девках и жратве? Или о высших материях? Нет уж, солдатам они были недоступны, а сейчас их интересовали вещи намного более прозаичные.
Как выжить? Вот что было хорошим и совсем не прозаичным вопросом.

И как это самое выжившее «пушечное мясо» не хочет на них отвечать! А зачем? Поедьте сами на ту войну – вам там все о ней расскажут…
Хорошо, если не в камере пыток.

И Гай медленно развернулся на каблуках, как будто издеваясь над былой строевой подготовкой, развернулся и зашагал по пыльной дороге навстречу родной бригаде, насмешливо или равнодушно посматривавшей на него из своих закутков. Гай ловко забросил автомат за спину, благо опыт позволял это делать быстро, и прошел прямо в свой «дом», «барак» или как там еще это называлось. Он сел за стол, уцелевший после взрыва Орлиной мины, и спрятал лицо, уткнув его в локоть. Так он и сидел, пока не наступил настоящий, кроваво-красный закат…
С его наступлением им всем довелось вспомнить азы строевой подготовки. Потому что началось ночное наступление Орлов, и потому, окрашенные багрянцем зарева от горящих лесов и складов, горцы сложили пожитки и зашагали прочь от безымянного места, где один танкист так бодро говорил накануне с другим.
Гай шел, терпя боль от раны на бедре, и сжимал ремни рюкзака с походным добром. Он глядел в темно-красное небо.
Он мечтал.
О конце этой войны.

- Из отряда не уцелел никто… - проговорил рядовой.
Хмурый … рукой в кожаной перчатке передал Джеральду бинокль. Джеральд посмотрел в него. Ни блика на чёрной скале, выделявшейся на фоне красного зарева.
- Вызовите Юнга, - приказал … .
Рядовой быстро побежал к двум палаткам их лагеря и что-то почти неслышно сказал двум часовым. Один из них скрылся в палатке и вышел оттуда с Юнгом.
Юнг спешно подошел к офицерам и стал около взорванного миномета, чье дуло уткнулось в освещенное заревом небо.
- Бери пять человек и быстро иди к Утесу Дуба, - приказал Джеральд. Проверь, что с отрядом. Если все они мертвы, сразу беги сюда!.. Но здесь нас уже не будет. Будет проводник. Останется там кто живой – неси его сюда.
- Есть, капитан, - Юнг отдал честь и бегом направился к палаткам.
Ни искры… - сказал …, без бинокля глядя на Утес Дуба.

- Ты и ты, берите автоматы! Мы выходим к Утесу Дуба.
- О Господи, - сказал кто-то в темноте. Солдаты молниеносно взяли автоматы и вышли из палатки.
Они шли без миноискателей. Единственный уцелевший миноискатель оставался остаткам их отряда…
У каждого был свой фонарик, но все зажигать не осмелились из-за близости врага. Только Бид держал фонарик включенным. Он шагал первым вместе с Юнгом. Солдаты старались ступать с ним след в след.

Пилот включил прибор ночного видения, и экран стал темно-красным. Ничего особенного там, внизу, не было. Промелькнул корпус подорванного танка, потом – лежащие рядом два трупа… Стоп, что-то там есть, в стороне завала, что-то, похожее на живого человека… Ага, привет, друг!
Оглушительно застучал пулемет вертолета. Иззи успел увернуться, но потом пули все же достали его. Иззи свалился с двухметрового вала, сложенного из разнообразного мусора, и расшибся об каменистую землю.
Срикошетившая о глыбу камня пуля задела и следовавшего за Иззи Ренса, и Ренс, утратив вдруг под ногами опору, с треском упал  на Юнга, полулежавшего у него за спиной. У Юнга на секунду перехватило дыхание от удара. Пилот вертолета увидел движение на завале и направил аппарат прямо к отряду Юнга. Не давая жертвам убежать.
Не целясь, он открыл огонь по груде мусора, на этот раз крупнокалиберными разрывными пулями. В воздух взлетели обломки металла и куски камня, слежавшаяся груда вдруг сдвинулась, завалив Била и – наполовину – Юнга. Сплющенные же пули продолжали свистеть вокруг, попадая в людей их отряда.
Тут пилот навел скоростной пулемет прямо на Юнга и Ренса, луч прожектора  вдруг осветил их. Дробно застучал пулемет, но Юнг, лежа под обломками, вскинул автомат и, нажимая на курок беспрерывно, провел дулом по воздуху дугу. Стреляя наугад по вертолету, он все же попал по прожектору. Свет на мгновение погас, но тут же  включился второй.
Бида уже добили, и вдруг пулемет повернулся и расстрелял четвертого, Гарри.
Пока пулемет стрелял в ту сторону, Юнг освободился от кучи камня и металла, навалившегося на него, и со всех ног побежал по неровному слою щебенки. Его схватили из темноты за ноги и потащили по острым камням к другой куче обломков, где на него и обрушилась эта куча. Последний оставшийся в живых подчиненный хотел укрыть его от врага и спрятаться самому.
Юнг не пытался ворочаться под этой тяжелой грудой металла, и он терпел недостаток воздуха, боль от порезов и несусветнюю тяжесть около двадцати минут.
Еще тогда, когда Юнг побежал, второй пилот повел прожектором в ту сторону. Он промахнулся лучом всего на полметра и не осветил Юнга, которого как раз заваливал железом солдат. Пилот стал стрелять, не целясь, по всей территории под вертолетом, разрушая кучи металлолома. Одна пуля пробила слой металла над Юнгом и попала навылет в его ногу. Потекла кровь, но Юнг не мог и шевельнуться. Слышался мощный стрекот пулемета, разрыхлявшего щебенку. Он, как и Тим, выжидал еще минут пятнадцать, пока вертолет не убрался восвояси. Судя по всему, он полетел дальше, к уходящему отряду Юнга.
Наконец Тим убрал погнутые куски железа, накрывавшие его, и, скривившись от пронзительной боли в ноге, Юнг выбрался из-под груды обломков. Вокруг воняло гарью, запах был очень едкий. Видел бы он сейчас Тима и самого себя! Оба окровавленные, грязные, в одежде, изорванной в лохмотья. Еле вырвавшиеся из-под пуль.
У них остался только один автомат и один фонарик – автомат Юнга был разворочен пулями вертолетного пулемета, автомат Тима затерялся где-то за валом, оружие Ренса лежало где-то под обвалом. Оставался автомат Бида.
Вроде бы было ясно, что тот отряд погиб, иначе не было бы здесь чужого вертолета. Они достали из своих мини-аптечек бинты, Юнг перевязал себе ногу, и они поспешили убраться из этого места.
Так Утес Дуба был сдан врагу.

Они шли назад намного дольше, чем шли к Утесу Дуба. Юнг не мог быстро идти из-за ноги, и Тиму приходилось поддерживать его, поскольку костылей или чего-то подобного в округе не было. И они потихоньку спускались вниз по склону в обход отвесного Утеса, по склону, усыпанному оружием, каким-то мусором, брошенным людьми, сражавшимися здесь, и трупами самих сражавшихся.
Их спуск продолжался часа два. Откуда издалека слышались взрывы. Время от времени с Утеса над их головами начинала стрелять артиллерия, и впереди, там, где некогда был лагерь горцев, снаряды взрывались. Что-то загорелось там, вдруг над ними появился вертолет. Затем второй. Юнг и Тим бросились па землю, пытаясь притвориться трупами, которых вокруг них было огромное количество. Вертолеты шарили по земле лучами прожекторов, затем вдруг выключили их. Юнг догадался, что это уловка – пилоты переключились на инфракрасную оптику с расчетом, что враги, не зная об этом, встанут и выдадут себя. Юнг и Тим себя не выдали. … . Вертолеты где-то полчаса парили над склонами, то приближаясь, то удаляясь, а двое солдат продолжали лежать на твердой, каменистой земле.
  Наконец вертолеты улетели, а Юнг с Тимом встали и пошли дальше, вниз по склону. Начало светать.

Они шли дальше. Местность постепенно выравнивалась, а следы боев – трупы, обломки, - тоже стали встречаться все реже и реже. Они прошли уже порядочное расстояние от Утеса, когда они опять появились - в виде огромных дымящихся воронок. Здесь взрывались артиллерийские снаряды врага. Всего несколько часов назад здесь был небольшой лесок со старыми, дуплистыми деревьями, а теперь здесь стояло всего три или четыре целых дерева. Остальные были повалены взрывами. Трава сгорела и дымилась под ногами Юнга и Тима.
Наконец Юнг не выдержал и упал прямо на это пепелище…

Потом он долго удивлялся, почему у него не началось заражение крови. Видимо, судьба хранила его вплоть до конца войны. Те несколько дней после их хождения к Утесу Дуба были мучительными днями их борьбы за жизнь. Они голодали. Они пили воду из луж, оставшихся после дождей. Понемногу они продвигались вперед, к своим, а время не ждало – враги уже осмелели и расползались веером вокруг Утеса Дуба, вертолеты то и дело пролетали над ними. Но на одиночек они уже не обращали внимания. Они готовились атаковать отступивших горцев.
Где-то через неделю Юнг с Тимом все же нашли своих. Их отвезли в укрытие, где Юнга начали лечить. Тем временем враги начали свою атаку...

0

12

Происшествия в Тайском лесу

Потрескивали сучья в костре. Грохотал время от времени выстрел дальнобойной пушки где-то за перевалом. Была прохладная ночь в начале лета, в местности под названием Тайский лес. Когда их везли сюда, Гай запомнил только, что грузовик ехал по холмам – они то проваливались в глубокие рытвины между холмами, то мучительно долго взбирались на их вершины. Теперь возможности подробно рассмотреть  местность не было – где-то на холмах были минные поля, да и привлекать к себе внимание отряд Гая не хотел.
Земля была недавно отвоевана заново у Орлов, но достижение это было явно недолговечным. И когда враги начнут завтра наступать, думал Гай, они обнаружат целый отряд отличного пушечного мяса. Ох, как они тогда порезвятся, истребляя эти бегающие мишени… В общем, сюрприз им обеспечен.
Луна освещала Тайский лес неверным светом, то появляясь в пробегающих облаках, то пропадая. Гай сидел в какой-то хижине недалеко от «центра» их лагеря, сжимая автомат, спасший ему вот уже сколько раз жизнь, и смотрел на луну. Благо в стене было окошко, в котором пуля вдребезги разбила стекло. А потом кто-то это стекло аккуратно убрал с окошка окончательно.
Юнг задремал. Луна погасла перед его взором, взором солдата, не спавшего уже шестнадцать часов; но и во сне он прижимал к себе автомат рукой в перчатке, чувствуя, как его благодатная поверхность охраняет его от всех невзгод.
Ему не снилась ни Диана, ни родное село. Собственно, он так крепко заснул после адского боя, что сны ему почти и не снились. И только потом появились какие-то видения, не похожие ни на войну, ни на мирную жизнь: Скумандрийские горы, причем с какой необычайной высоты, люди, одетые в непонятные одежды, идущие по опушке леса. А потом – что-то настолько красивое и вместе с тем никогда не виденное Юнгом,  что он так и не смог описать после пробуждения то, что он увидел.

Был уже рассвет, когда их разбудили. Странно, но на этот раз чутье Юнга, будившее его всякий раз, когда в этом была необходимость, подвело его. Его растолкал старший лейтенант, говоря что-то о том, что отряд скоро выходит на «операцию».
Юнг раскрыл глаза и увидел лейтенанта. Серое рассветное сияние лилось из окошка, стучали выстрелы пушек где-то далеко, покрикивали что-то солдаты. Юнг забросил автомат за спину, ни на минуту его не выпустив, и пошел к выходу. Одеваться, как это было «на гражданке», не надо было – вся форма уже была на нем. Наверное, уже много-много дней.
На запахи он давно уже не обращал никакого внимания. Брезгливость, понимаете ли, была не в почете...
Солдаты как раз варили свою походную кашу, когда он вышел. Кто-то удалился в отхожее место, кто-то уминал свою кашу, а остальные суетились вокруг машины, которой вчера здесь не было – какого-то «панцерника», бронированного, с целыми листами брони  с бойницами, покрывавшей корпус. Все в этой машине было скрыто под ними, даже ветровые стекла были пуленепробиваемыми, серыми с синим, и Юнг удивился, как водители сквозь них что-либо видели. Лишь потом он узнал, что они такие непрозрачные только с одной стороны…
Солдаты грузили в машину все оружие отряда – автоматы, три гранатомета (один трофейный), невесть откуда взявшуюся небольшую пушку. Все это продолжалось минут двадцать, а затем из кабины выпрыгнул человек со знаками отличия майора и скомандовал:
- По местам! В машину!
Юнг, успев поесть за эти двадцать минут, построил свое подразделение и приказал им то же самое. Солдаты полезли внутрь, где оказались ряды лавочек, вполне пригодных для сидения. Возле стены было их оружие, прикрепленное на случай тряски. Была здесь и давешняя пушка…
Машина была настолько просторной, что вместила все 70 человек их отряда. Люди в форме спецподразделения задраили люк, через который все погрузились, и машина тронулась. Юнг сжимал пальцы, в которых не было привычного автомата – все оружие прикрепили к стене машины.
Офицер из спецподразделения встал и обратился к солдатам:
- Седьмой отряд армии Скумандры! Сегодня мы возложили на вас честь выполнения особой операции. Мы высадим вас в тылу врага, на нашем бывшем научном комплексе. Он теперь в зоне оккупации. Вам нужно будет захватить комплекс и удержать его до того, как наше подразделение запустит там аппаратуру. Это главное. А дальше операцию будем проводить мы, спецподразделение. Могу вам пообещать: если удержите позиции, увидите впечатляющее зрелище. Так мы Орлов еще не мочили. Ну что, вопросы есть?
- Что же это за комплекс? – послышался голос из дальнего угла помещения.
- Пока это для вас военная тайна. Когда мы его запустим, вы все увидите сами.
Больше вопросов не задавали. «Панцерник» все ехал и ехал.

Юнг смотрел на парня, сидевшего рядом с ним. Когда спецназовцы включили экран внешнего обзора, показывавший только мрачные джунгли, покрывавшие холмы Тайского леса, парень уставился на него и не отрывал взгляда. Было видно, что он боится. С каждой минутой его вид всё больше выдавал это, он подрагивал всё сильнее и сильнее. В конце концов, он глянул на свои руки и судорожно сжал их в кулаки. Потом на секунду с опаской глянул на Юнга.
-  Ты что, первый раз в бою? – спросил Гай. «Как капрал у рядового», подумал он.
- Да, - нетвёрдо ответил парень. Он всё больше напоминал Юнгу самого себя перед своим первым боем. Тогда Юнг испытывал жуткое чувство неуверенности и страха, а когда начался бой, его грохот шокировал и ослепил его. Только чудо спасло тогда его, деревенского новичка от неминуемой смерти. Боже мой, это же было в том самом селе, где Орлы резали заживо девушек… Юнг едва подавил тошноту от этого воспоминания о первых ужасах войны. С тех пор он увидел людей и в худшем состоянии. И его уже не тошнило тогда. «Боже, - подумал он, - во что меня превратил война?».
- Ты боишься? Чего же? – спросил Гай.
- Что меня убьют, - проговорил солдат. – Что мы попадём в засаду. У меня братья погибли в засаде Орлов.
- Ты думаешь, что Орлы только засады устраивают? – спросил Гай.
- Я не знаю… Но два моих брата погибло именно так. Они их на куски разорвали… - с дрожью в голосе ответил собеседник.
«Он увидел всё это ещё до того,  как поступил на службу. А я? Я-то думал, что буду доблестно себя вести и спасать от смерти женщин и детей, - приблизительно такие мысли пришли в голову Юнгу. – И много я спас? Много хорошего я сумел сделать? Да ничего!».
- Молись, парень. Вспомни, зачем ты пришел на службу. Ты ведь хотел отомстить Орлам, не так ли? – спросил Гай. Парень согласно закивал.
- Ты хотел принести им смерть. Что ж, бери в руки автомат и уничтожай Орлов. Уничтожай убийц. Пусть они умрут за то, что умерли горцы. За всю нашу страну, - с болью в голосе Юнг указал на экран обеими руками. Там уже разгорался бой: стреляли автоматы, рвались мины и гибли, гибли люди…

«Я сделал парня человеконенавистником. Он теперь будет помнить вечно мои слова. Мне ведь никто перед боем такого не говорил. Я сам это выдумал», - думал Юнг. Он прислонился к железной стене и все так же наблюдал за новичком. Тот достал нож из ножен на поясе и медленно крутил его, разглядывая лезвие. Ничего хорошего его взгляд не выражал. А лезвие блестело, отражая свет экрана, двустороннее заостренное железо, выкованное с вполне определенной целью – убивать жестоко и без оглядки. Оно будто призывало к смерти в руках того парня.
«Поддержал парня», - со злостью подумал Юнг. Он не смог больше терпеть. Он заговорил:
- Эй, парень. – Тот взглянул на Юнга. – Не думай, что ты сейчас будешь убивать прямых убийц твоих братьев. Каждый из них в отдельности ни в чем не виноват. («Боже, что я опять говорю?!»).
Парень оказался понятливым.
- Значит, все они виноваты. – И он поиграл ножом... – Они все убийцы. Они все не должны жить.
Юнг негромко чертыхнулся.
- Они все люди, понимаешь? И не каждый из них пришел сюда добровольно. Понимаешь, если ты захватишь пленного и захочешь убить его из чистой мести, он тебя будет просить о том, чтобы ты его не убивал. Точно так же, как ты будешь просить их, если будешь в плену.
- Орлы убьют меня. Они расстреливают всех, кто к ним попадает. А по одному они проехались танком, - сказал парень. Слезы выступили у него на глазах. – Что ты мне пытаешься объяснить? Что они тоже люди? А люди разве могут задавить насмерть живого человека? И смотреть при этом, как это происходит?
Юнг не знал, что ответить.
Орлы не люди потому, что убивают людей. Орлы – это убийцы. И что доказывать этому новичку после того, что он видел в оккупационной зоне? Страх свой он уже подавил. И он никогда уже не поймёт, что стал таким же убийцей, как и Орлы – его заклятые враги. Поймёт только в возрасте Юнга. Вот только он до него не доживёт.
Ладно, последняя попытка.
- А ты бы проехался гусеницами по одному такому Орлу? – спросил Юнг.
"На выход!!!" – прозвучала громогласная команда.
Отряд расхватал оружие и ринулся на выход…

Юнг задумался над тем, что мог бы ответить парень, только полчаса спустя. За эти полчаса они рассыпались веером по какому-то леску и уложили два десятка Орлов, потеряв при этом пятнадцать человек.
Комплекс был прямо перед ними.
Это было поистине внушающее трепет сооружение. Огромный серый купол, покоящийся на постаменте, уходящем вглубь горного хребта. Вал земли окружал его, и там, вдалеке, пехотинцы карабкались на него и падали под пулями. Снаряды ударяли в землю, сотрясая ее и едва не сбивая Юнга и других с ног. И воздух здесь был странно нагретый, как возле печи.
Юнг стрелял и стрелял, вспоминая, как убегал когда-то из пылающей деревни в начале войны, а пуля просвистела буквально в пяти сантиметрах над головой. Да уж, было и такое. Чего только не пережил за два года войны капрал Скумандрийской армии Гай Юнг…
Они достигли полосы земли перед валом, на которой вырубили все деревья. Она отлично простреливалась, и неосмотрительные бойцы, выбежавшие из-под прикрытия леса, тут же упали под пулями. А еще тех, кто остался в лесу, косили осколки падающих, как град, мин.
Над Юнгом пронесся вертолет, он закружил над самым комплексом и выпустил по валу две ракеты. Вал обвалился в том месте, из отвесного превратившись в более-менее пологий. Вертолет, уворачиваясь от трассирующих ракет, выпустил еще две ракеты по оборонительным позициям Орлов, скрытым от глаз атакующих снизу. Огонь взметнулся над тем местом.
Вертолет достали не ракеты, а автоматные очереди. Он пролетел настолько низко над позициями Орлов, что автоматчики палили по нему навскидку, не целясь. Дым взвился над машиной, и вертолёт пошёл на посадку в «нейтральной зоне». Прямо под ним взорвалась пущенная с вала ракета, и вертолёт сел на краю дымящейся воронки. Из него выбрались два пилота, затем артиллеристы и со все ног побежали к лесу. Пули скосили их, и лишь один успел скрыться в лесу.
Теперь подразделение Юнга бросилось в атаку. Мир превратился для Юнга в орущее, мечущееся зрелище, с пролетающими мимо и над головой пулями, ракетами, гранатами… Они бежали к рассыпавшемуся валу, а затем полезли по невообразимой мешанине земли, железа и щебёнки, не имея возможности даже отстреливаться... Дым застилал всё вокруг, мешая врагам стрелять по ним и мешая атакующим разглядеть то, что впереди.
Каким-то чудом они залезли на самый верх. Здесь была площадка, опоясывающая купол, и горцы бросились врассыпную по ней, стреляя на бегу. По площадке были разбросаны обороняющиеся, они не успевали разворачивать пулемёты и стрелять себе в тыл…Они скосили много горцев, но и погибли сами. Вот здесь уж действительно тот новичок мог мстить, сколько угодно.
Кое-кто полез на сам купол в поисках входа. Они нашли его – он оказался люком метрах в восьми над площадкой, и там тоже завязался бой. Люк пришлось взорвать гранатой, и его захват стоил тоже немало жизней. Людей, способных воевать, становилось вокруг всё меньше и меньше.
Они захватили-таки тот купол. Юнг полез внутрь вслед за ними и оказался в каких-то коридорах, больших помещениях, в которых бушевал бой. Враги дорого отдавали эти помещения. Они перестреляли почти всех, кто атаковал комплекс.
И за это они лежали теперь на полу по всему зданию, истекая кровью.
Когда Юнг и горстка оставшихся в живых передали по рации, что здание захвачено, откуда-то возникли офицеры спецподразделения  и приказали солдатам идти на позиции вокруг купола. Там же собирались Орлы, готовясь к контратаке.
Юнгу пришлось вылезти на поверхность. С вершины купола открывался отличный вид на местность. Перед ним, как на ладони, лежал сгоревший городок и горный кряж справа. Слева были всё те же холмы. Впереди, за городком, были основные позиции Орлов. Сзади были их передовые подразделения…
Словом, тыл врага. Огромная ловушка для попавших сюда горцев.
На площадке Юнг увидел того самого парня, который так боялся боя. Он свалился с покатой крыши купола и лежал теперь неподвижно. Юнг подбежал к нему и увидел, что кровь выступила на губах парня. Пуля достала его, пробив плечо.
- Как насчет вопроса, парень? – спросил Юнг, чувствуя всю глупость вопроса в такой ситуации. Но вопрос был важен… Для него – очень важен.
- Какая разница?
- Я прошу, ответь мне. Ты раздавил бы солдата–Орла танком?
- Наверно, да… - прохрипел парень. Он удивленно, морщась от боли, смотрел на странного капрала, стоявшего над ним. – А теперь от… Оттащи меня.
И он потерял сознание.
Пули рикошетом отскочили от пола прямо у ног Юнга. Он откатился от раненого, привычно нашел цель – засевшего на куполе Орла – и выстрелил. «Снять» Орла вышло со второго раза.
Интересно, какой это уже по счету «снятый» враг?
И опять он стрелял по Орлам, на этот раз атакующим, и, как ни странно, ответ раненого – «Наверно, да» - не давал ему покоя. Как навязчивая идея, от которой нельзя отделаться. А ты сделал бы так, Юнг? Сделал бы, если бы Орлы убили родителей и Диану?
«Наверно, да». А может ли быть, что, наверное, нет?

Его ранили в ногу атакующие Орлы. Не сильно, просто крупная царапина, после перевязки он мог ходить. Рана отдавалась болью при каждом шаге. А Орлы все атаковали и атаковали. Оружия и патронов пока хватало, а вот людей оставалось совсем немного.
К вечеру атаки затихли. И случилось нечто странное: спецназовцы приказали обороняющимся залезть внутрь купола и задраить люки. Точнее, загородить взорванные проходы внутрь всем, что было под рукой.
По коридору несли раненых. И с содроганием Юнг узнал в одном из них того новичка. И спросил его мысленно: «Когда же оставишь ты меня в покое?..».
Проделав «оборонительные работы», измученные солдаты прошли на наблюдательный пункт. Оттуда, как и с вершины здания, просматривались руины городка, занявшего долину между холмами и горным хребтом. Там ничего уже не шевелилось. А далеко-далеко за городком, на горизонте в бинокль можно было разглядеть развевающиеся флаги Орлов. Они обозначали месторасположение их огромного лагеря. Многие поговаривали: сюда, мол, несколько артустановок – и дело с концом. Но таковых в округе не было… Во всяком случае, принадлежащих войскам Скумандры.

Юнг задремал на этом пункте, но спал он не больше часа (все-таки удобные сидения заделали себе когда-то местные ученые!). Опять пришлось просыпаться и выслушивать речь офицера об обстановке, в которую они попали.
Здание, которое они захватили, оказалось исследовательскими лабораториями. Здесь ученые изобрели оружие, идею которого подкинули когда-то Орлы. В Скумандре ее воплотили в жизнь.
Это оружие продуцировало как «убойную силу» чистое пламя. Оно сметало со своего пути все – и машины, и танки, и деревья. Вот только существовало оно у горцев только в единичном экземпляре. А если его изобрели и Орлы – войскам Скумандры приходил конец. Ведь мощнее этого оружия была только атомная бомба…
Оно не оставляло никакой радиации после себя. Никакой эпидемии лейкемии или лучевой болезни среди самих же нападающих. Только убивало, сметало все с лица земли. Может, этим оно было лучше атомной бомбы?
Некому было отвечать на этот вопрос. Ученые, изобретавшие такие вот средства поражения, давно эвакуировались. Солдаты же подобными высокоморальными вопросами не занимались.
У них было свое конкретное дело. Кому-то оно даже нравилось.

Солнце клонилось закату. Юнг наблюдал за городком и небом над ним, то засыпая, то просыпаясь. Его оружие опять было с ним. С оружием было спокойно. Сможет ли он прожить без него в мироне время?
Риторический вопрос. Мирное время не настанет – так подумал тогда Юнг.
И вот он заметил то, о чем предупреждали офицеры-спецназовцы. Орлы решили примерить все самое эффективное, что у них было.
На юге медленно начало вырастать серое пятно. Оно поднималось над линией горизонта, закрыв собой развевающиеся флаги, и после этого Юнг различил в бинокль, из чего оно состояло – из множества мелких песчинок, выраставших в чёткие очертания боевых кораблей.
Эскиндеры, вертолёты и самолёты-истребители – вот из чего состояло это серое пятно.
И оно вырастало в размерах.
На них медленно шла вражеская армада.
Юнг первый раз в жизни помолился за своих братьев по оружию. Помолился за тех, кто сидел сейчас в засаде в основе купола, кто готовился нажать кнопку «пуск». И применить наконец-то долгожданное оружие возмездия.
Оружие возмездия… Какое хорошее название, не правда ли?
«Пусть оно придёт! Пусть оружие сработает!» – подумал Гай Юнг.
Армада медленно приближалась. Ее было отлично видно на фоне вечернего неба. Со своего поста на крыше Юнг мог различить, что в центре армады находились эйдеры, по периметру - вертолеты. Эти темные громады почти не издавали шума при полете. «Да уж, - подумал Юнг, - эти ребята позарились на достойного противника».
Машины пролетели над разбомбленными домами. Руины до сих пор дымились. Вертолёты шли прямо на засаду, и, казалось, их нилоты ни о чём не подозревали. И это с их сверхсовременной инфракрасной оптикой!
Вот они попали в перекрестие прицела у сидящих в засаде. Арма¬де ещё дали пролететь некоторое расстояние. И тут началось.
Как будто сами собой большинство эйдеров в центре взорвалось. Затем как будто заработал гигантский пулемёт. Огромные столбы пламени вырвались из места, где была засада, и смели оставшиеся вертолёты; обломки, люди, бешено крутящиеся винты летели вниз и в стороны из этого пекла. На месте армады образовался огненный шар, а за¬тем и он взорвался, осыпав всё под собой обломками и искрами.
Взрыв был очень сильным. Юнг почувствовал, как задрожал пол и стена под его руками.
Искры взлетали с разрушенного здания под местом взрыва. Затем и оно взорвалось, взметнув в небо огромную тучу пламени и искр.
- На выход, на выход! - закричал лейтенант. Юнг и остальные схватились и побежали к выходу.

Противопожарный батальон уже начал гасить горящие руины дома. Когда пришли солдаты, руины уже почти перестали гореть и представляли собой дымящийся пустырь, усеянный трупами, частями трупов и обломками техники.
- Что приказали искать? – спросил Юнг.
- А… Выживших!.. – коротко ответил капрал. Он посмотрел на Юнга, затем оглядел дымящийся пустырь прямо перед ними. «Здесь не то что выжившие, - думал Юнг, - здесь нет ни одной целой детали».
Отряд отправился на прочесывание территории. Территория была не хилая. Где-то далеко гремели взрывы. Пошел мелкий дожь, капли дожяд вспхивали на мгновения  лучах прожектоорв, освещавших место поисков. Кто-то зпелд на другом конец руин, пытаясь рассеять рачное впечатление от всего этого... "Мы будем бороться, мы будем... мы сделаеим это... Нас топтли... мы выстояли..." – лносились слова песни. Да уж, все эти песни, ждвашие своего часа со врренм диких феодальных войн, стали нычне очень и очень актуальынми...
И все равно они звучиали ка кдикая неурочная мест и времнни чушь.
Бо на окраинах горда то оступал, то приближался, Все яростнее стучали пулееметы и взрывалось бог знает что. Юнг и "поисков йотряд" шли между тем цепью по путсрю, осзерцая огромное количтсетво раздролбенной тезники и сгоревшкие отсатки люей...
- Говоят, акого-то шгенесрал ищем, - мрчано попталя пошутить один из сопроваждающих в посиках Юнга солдлоат, щурясь в поисках мало-мальского дивдения на вырешем поле боя. – Позументы его золоыте уж больно дрого центся дл нынешеый армии.
Но чудо все-таки произошло. Кто-то вдруг заорал справа от Юнга: "Я нашел выживших!!!"Все побежила в сторону кричавшего и окружили то место.
Дво человек припояднало выжившего. Тот страдающе посмторел гна солдат. ЧСлыз тели у него из глаз.
Прибежали врчи и положили его на носилки. Все провжали взгядами их, замет разхвернулись и приянлись опять что-то искать в руинах...
А потом и начлась потеха.
Вдург, безо вскогго преждкпреждения, с вражсекой сторны октрыли онгоь. Ураганный. Людекй смело, как метолой. В того, кто стоял в цепи прядом с Юнгом, тоже уджалири пули, и он октатился под огнем далоко назад.
Юнг же не попал под обстрел. Он бросился на землю, и трассы пуль, перенапрвленных врагами, чудом не успели задеть его. Ему повезло, что он очутлися за каой-то низкой. Рзрушеннйой стегой из кирпича, от котрой часть пуль отскочила.
Он не видел, кто стрелял и откуда. Пули свистели над ним, слышалсиь уже шщаги бегущих в акту врагов. Шальня пулдя зажела бок Юнга, но серьзной ран не причнила, тольо оацрапал его.
Со стороны своих заразюотал гигантский "пулеет" Заразотал вовсю. Огромные стобы пламени взивлись в нео где-то над позицитми врага., поазди уползющего Юнга. Они июли атакующих и сожгли умирающих или уже метрвых горцев. Влна пламени покатилась по и без того выоговшему пустрыю, и Юнг с отчанн\ыс криком встали побеждал к укрытию. Он вопил благим матом, в спину била горяая, очень горячая волна воздуха, и огонь едва не дсотал его...
Потм заработала ртиллерия врага. Все вокруг взрывалось, а юнг все юежал и бежла вперед, вмете с ошалевшими одноплчанами. Осколки сюбивали их  ног одного за дургим, грохот взрывом закладыал уши...Все горелдо, и все перемещалось, и все умиралдо перед галазми Гая... А он – он ве бежал вперед.

Он добежал до входа в комплекс. Там стоял офицер спецназа, кричавший что-то о том, что им теперь туда нельзя, но Юнг сбил его с ног и пробежал дальше, в глубь слабо освещенных коридоров. Выжившие солдаты неслись вслед за ним, проклиная офицера, лежавшего теперь у входа. 
Грохот боя отдалился.
Юнг увидел раскрытую дверь и вбежал в нее. Это оказался штаб операции.
Сначала его не заметили. Генерал-полковник (на спец-БТРе его везли, что ли?) орал что-то в трубку, требуя прислать подкрепление. Такового, видимо, не было. На экране была видна местность вокруг, по которой ехали танки и неслись, как муравьи, пехотинцы врагов. На экране поменьше виден был пейзаж с южной стороны, по которому время от времени прокатывалась огненная волна.
Потом Юнга заметили. Один из офицеров вскочил и выпихнул Юнга прочь, крича, что в штаб рядовым вход воспрещен. А тем временем из коридора раздалась автоматная очередь, и офицер с Юнгом бросились на пол…
Враги были уже здесь. Они обнаружили вход.
Юнг вскинул автомат и нажал курок. Он не выстрелил.
«На фига ты взял автомат?! – закричал офицер. – В эпицентре волны он не сработает!».
«Почему тогда у них работает, черт возьми?!» - закричал в ответ Юнг.
«Они обходят зону эпицентра!» - успел ответить офицер.
Враг бежал по коридору, стреляя на бегу. Офицер достал пистолет и выстрелил в его сторону. Враг покатился по полу, а Юнг выхватил нож, подбежал к нему и добил Орла.
И пусть потом часто ему говорили, что у него глаза убийцы – но сделал он это только ради спасения своей жизни…
Подкрепление все-таки пришло. В виде двух бронетранспортеров, сумевших пробиться сквозь заслон врага. Они «эвакуировали» выживших, и Юнга в том числе. А когда враги увидели, как взрываются заложенные в штабе бомбы, а вместе с ними и вся техника, производящая огненные волны, они накрыли все вокруг комплекса огненным ковром. И часть самого комплекса.
Спасения от бомб не было. Оба БТРа загорелись, и Юнг тащил еще всю ночь на своих плечах офицера спецназа, быть может, того самого, который не хотел впускать их внутрь здания. Офицер был ранен и идти больше не мог.
И Юнг спас ему жизнь, доставив на территорию горцев. С кровоточащей ногой и боком. Он то и дело вспоминал новичка, затерявшегося там, в комплексе. «Наверное, ты бы так не сделал…».
Когда они дошли до месторасположения своих, их распределили по другим подразделениям. И даже не представили к орденам.
Миссия, видать, была выполнена.
И, видать, героизма в ней было не больше, чем во всех остальных боевых действиях.
Закончилась еще одна эпоха войны. Начался третий год, заключительный.

Штаб был очень обеспокоен потерей супероружия. Но вскоре штабу предстояло побеспокоиться о чем-то намного более важном.
О потере всей своей страны.

«Диана, где же ты? Где ты можешь быть?» - спрашивал Гай, обращаясь к любимой, проснувшись посреди ночи в хижине, переделанной под лазарет. Там как раз лечили его ранения.
И только здесь Гай Юнг почувствовал страшную пустоту в душе, чувство потери всего на свете – всего, что было для него дороже всего. Все это – и люди, и родные места – было в сотнях километров от той хижины. Все это было далеко, и все это было для Гая потеряно. Не было больше любимой… Не было больше родных… Была лишь пустота где-то внутри Гая и состояние мира под названием «война». Состояние, которое отняло все у воюющих людей.
У кого-то отняло совесть, у кого-то – душу. У Гая оно отняло любимого человека, любимую девушку. Он чувствовал, что его больше нет и что он не найдет ее, если даже вернется в деревню. 
А еще он понимал разумом (не душой), что вернутся ему туда не суждено.
Душа не хотела этого осознавать. Разум же мог.
Вернуть любимую он не мог. Пока. Это было единственное, что было известно точно.
И что оставалось делать несчастному парню, попавшему в самый эпицентр мирового сумасшествия?
Выживать и ждать удачи. Это все, что было по силам ему, 20-летнему парню, принявшему невзначай самое важное в своей недолгой жизни решение.

И опять безвренье внй ызатянуло го в свою обитель. Он чувтвоал, как проходят мецсяцЫ, как пршел гшод, и при этом странное заюбыт владело им ппочти всецело...
Автоамт уже не был чуждой ему веш\щью, котрая истиорагла пули и убивла на растоянии мошек-люей – и пули из копрго вгрызались так бодезненно в его тело однажды. Он стал важной астью выживания, првынчой, кк никогда. Как ниакая другая вещь в его довенной джизни...
А вот люди – люди проходили перд его глазаим и умирали.
Раз за разщом он видел атки, котнатик и диверсии...
И раз за разок отсупал все лдадеьше и дельаше вместе с бегущмим в начианающесйя паике войсками.

0

13

Рейд по вершинам

Их отряд пробирался через горы, солдаты очень устали. Тяжело становилось нести в руках автомат.
В восемь часов вечера на них напали. В проломе в скале появились такие же уставшие солдаты и начали стрелять по ним. Сразу было убито три человека из отряда горцев.
Стреляли и в Юнга, но не попадали. Юнг упал на землю и выставил автомат. Прицелился... Прямо перед ним двое солдат стреляли по кому-то, послышался вскрик. И Юнг нажал курок.

А вот и штаб.
Юнга находит утром измождённый Айрик, который благодаря отряду смог поспать два часа, он расталкивает Юнга, лежащего рядом с двумя мертвыми, и даёт ему пощёчину... Боль слабая, Юнгу хочет¬ся спать, но надо вставать и идти в штаб.
Айрик со вздохом принимается за работу - копает могилу, зве¬ня острой киркой о землю. Целый день он копает могилу, целый день где-то недалеко взрываются их мины под колёсами танков вра¬гов, и вот прилетает вертолет - но место в ней только одно, ка¬бина занята ранеными, подобранными где-то в западном межгорье,  все эти несчастные - обгоревшие, серые от золы к пыли, все с затравленными, испуганными взглядами... В конце концов в кабину садится Юнг, именно Юнг, потому что Айрик, старший по чину, падает в обморок прямо возле ямы... Увидев это, измождённые "эвакуаторы" просто схватили Юнга и втащили в кабину. И - прощайте, товарищи...
В вертолёте ему задают вопрос: "Есть будешь?" Юнг согла¬шается, он съедает какой-то суп из грибов, оказывающийся стран¬но вкусным.
Внизу, под ними - горящие или уже погасшие развалины, бесчис¬ленные горные деревни, вон мелькает застывшая автоколонна, корот¬кий ряд серых машин, остальные просто взорваны.
В ...   тоже идут бои. Вертолёт сел в неспокойном месте, вокруг взрывы, пулемётные очереди. Открывают дверь, выносят на носилках раненых. Дует сильные ветер, поднимая тучи серой пыли. Сквозь пелену ничего не видно, кроме красных отблесков.
Юнгу страшно, очень страшно, Вдруг у вертолета появляется человек в форме капитана. Он говорит слабым от усталости голосом, чтобы Юнг следовал за ним, и что зовут его капитан Кофф.
Юнг не знает, что скоро капитан Кофф погибнет, буквально че¬рез два часа, и совсем рядом с Юнгом, только за стеной. Он пле¬тётся по рыхлой влажной земле (хотя откуда пыль, непонятно), в руки ему дают автомат (свой он оставил в горах на Клондайке). Вообще-то сейчас Юнг плохо воспринимает действительность.
Вдруг гремит взрыв, слышатся крики... Юнг оглядывается по сторонам, в руках автомат, а ветер посыпает его мелкой серой пылью… Ага, вот подбитый танк, задняя часть горит, и можно прижатся к жесткой броне и отдохнуть.
Возле танка обгоревший труп, выстрелы совсем рядом, пули дробно стучат по броне, глухо отдаётся эхо в танке. Пожар сзади гаснет, и дымом уже не так воняет...
Юнг садится на землю возле танка и прислоняется к железу. Вокруг трещат выстрелы. Вдруг из пыли возникает человек без оружия, в глазах – растерянность. Явно враг. Юнг не берёт автомат, сил у него нет, начинает болеть голова – наконец-то! Начинает тошнить. Человек идёт прямо на него, смотрит на него секунду и идёт дальше, ничего себе враг…
Вдруг Юнга хватают и тащат куда-то в окоп. Внизу грязно, Юнг спотыкается и падает, набив синяк на бедре. Однако ничего не сломав.
Окоп перегораживает бетонная стена, прямо за ней взрывается снаряд, верх стены разбивает в крошку. Погибает в луже крови капитан Кофф, хороший, в общем-то, человек… Рядом тоже гремит взрыв, что-то твёрдое и острое попадает Юнгу в спину, и он теряет сознание от боли…

Пожалуй, Юнг не удивился бы, если бы узнал, что тот злосчастный взрыв на перевале был тут же тщательно засекречен своим же командованием. Он крепко спал в уголке вертолета в тот момент, когда раздраженный маленький капрал в неопрятной форме (а в какой же еще?..) объяснял эвакуированным, что они обязаны говорить – в духе того, что «вы ничего не видели и ничего не знаете, а если и видели, то обычный взрыв с применением пороха». Командование тщательно заметало следы этого одного из последних убийственных экспериментов над собственной «живой силой».
Гай так и остался в неуверенности, видел ли он взрыв перевала в каком-то галлюциногенном сне, вызванном истощением, или же горцы и вправду испытали свою первую атомную бомбу. Сны теперь были зачастую неотличимы от яви – они были одинаково отвратительными с явью. А учитывая, что тогда чувство усталости пронизывало, по впечатлению Гая, каждую клетку его тела, то увиденное вполне могло и привидеться во сне. 
Как и все предыдущие бои.
Разницы никакой не было. Разница стерлась на третий день…
Бессонного сна наяву. Под именем «военные действия».

А спустя дней двадцать после «злосчастного взрыва» Гай уже наблюдал, как расстреливают полупьяного рядового за «разглашение военной тайны» - расстреливает тот самый офицер, который вроде бы втайне от всех изливал свои горечи девке из соседнего с войсками села – в духе «А знаешь, что со мной было? А щас расскажу…».
И таким было всё на этой войне. Подлым и несправедливым. Гнусным, в общем.
Как и вся война.
Как и все люди, кроме некоторых счастливых особ.

Что-то  мягкое прикасалось к его лбу. Мягкое и почти невесомое. Лишь спустя некоторое время Юнг сфокусировал на этом свой взгляд и обнаружил, что это чья-то рука, поглаживающая его по лбу, дарящая освобождение от этого навящевого кошмара.
- Где я? – прошептал Юнг.
- Ты опять здесь... – был ответ.
Женский голос. Голос Дианы.
- Я хочу тебя вывести отсюда!..
- Не сейчас... – мягко и грустно отвечает невидимая в расфокусированном взоре Юнга она...
И снова – резкий провал в пустоту...

- Диана, где Гай? – спрашивал испуганный, растерянный Дэйвир у девушки, стоявшей на поляне перед обрывом и бездумно глядевшей вдаль. На серые и зеленые горные вершины.
- Ты не спрашивал у своих? – медленно, как будто в полусне, произнесла девушка.
- Они ведь не говоря… - горячо начал отвечать Дэйвир, но внезапный взрыв вдруг перебил его.
Далеко-далеко за обрывом сверкнуло пламя. Там, где лес покрывал склоны гор. Колоссальный «гриб» дыма взметнулся оттуда ввысь. Это не был ядерный взрыв. Но все равно, взорвалось что-то необычайно мощное.
Диана в испуге прильнула к Дэйвиру, обняла его а секунду… А затем глаза ее, их выражение вдруг резко изменились. Она оттолкнула Дэйвира и воскликнула:
- Почему ты здесь, иностранец? Брата хочешь найти?! Брат там! – Она развернулась и показала на черный столб дыма и вспышки взрывов на склонах гор. – Я тебе советую, Дэй Юнг… Во-первых, меня не трогай. Во-вторых, Гай в армии, и тебе ничего не остается , как идти туда же.
Дэй восхищенно смотрел на нее, на ее фигуру, так величественно выглядевшую на фоне горного пейзажа. А там… Там горел уже целый район, дым все более и более распространялся.
«Надо же, какую девицу подцепил Гай. Везет таким…»
«Иди на войну, Дэй Юнг, и постарайся отдать свою жизнь с честью. Иди и не возвращайся больше…»
Оба в той или иной степени будут жалеть о таких мыслях. Оба пройдут все стадии искупления грехов… Одна – вернется, один – нет.

А спустя год и несколько месяцев Орлиный генерал стоял на этой же скале, заросшей некогда травой. Но в этот день стояла ранняя весна, холодный ветер дул с горных вершин, развевая темно-красный флаг Орлов над лагерем.
Генерал Ледвейн стоял, зажав в кожаных перчатках, покрытых засыхающей кровью расстрелянных военнопленных, бинокль и глядя на пейзаж перед ним взором властителя. Он улыбался. Хищник уже схватил жертву. Оставалось растерзать добычу.
Ледвейн нетропливо оглядел местность, затем сосредоточился на своих черных, покрытых зазубринами от многочисленных ударов кожаных перчатках... Давно он не смотрел на них так пристально.
Он лично выбивал у пленных офицеров зубы для своей коллекции. Это было у него нечто вроде хобби. Он же умел мастерски управлять ситуацией во время боя, он же расстрелял – не лично, но за всем наблюдал  он – всех жителей последнего крупного города Скумандры. За то, что даже старики и дети стреляли по захватчикам из всех окон домов – пока не кончились патроны и захватчики не выволокли их на покрытые снегом и пеплом улицы.
Как-то раз к нему привели партию только что захваченных пленных. "Партизаны", обьявил ему зашуганный адьютант у входа, боясь переступить порог его штабной хибары. Ледвейн в ответ, холодно улыбнулся и приказщал6 "Запускайте их сюда. По одному".
Начли вводить пленных – со скрученными проволокой за спиной руками, с выбитыми зубами и покрытыми порезами лицами. Все это были сплошь юнцы лет тринадцати, иногда десяти, которые еле-еле могли переносить гранатомет с места на место, но уже умели стрелять... И ведь стреляли. И весьма успешно.
"И не тяжело тебе трубу-то целый день по чащобам таскать?" – спросил как-то Ледвейн у одного такого мальца. На что тот ответил на внятном, но не вполне удобопонятном языке горской Скумандры: "Отомстит за меня вся моя семья еще, гад. Тяжело никогда не бывает".
Парень явно был уже немного не в ладах с окружающей действительностью...
Иначе знал бы, кому в глаза он такие слова говорит.
Этого мальца Ледвейн убивал с особой изощренностью...
Верховный суд Юга, распущенный по приказу Его Чести Главнокомандующего, назвал бы это преступление совершенным "с особой жестокостью".
И составил бы, наверно, соответствующий акт по этом поводу. И в умеренных дозах запротестовал бы – покуда решение о помиловании очередного героя войны на Севере не отправится в архив.
Но сейчас военных преступлений больше е существовало.
Ведь пришла пора военных доблестей и подвигов.

Ледвейн умер буквально за три-четыре дня до атаки возмездия по войскам Орлов. Он неосмотрительно оказался в лесу, недалеко от фронта, без мощной охраны. Его сопровождали всего два БТРа и вертолет. Этого было достаточно, чтобы партизаны, всего сто с чем-то человек, подорвали обе машины вместе с Ледвейном. Тот, правда, остался жив после взрыва, но горцы, отстреливаясь от кружившего над ними вертолета, вытащили обожженного и окровавленного генерала из-под обломков  - и добили. Так же, как он добивал пленных – жестоко и" аристократически" тщательно.
Через три дня не стало больше ни этих партизан, ни былой Скумандры… Пламя взрывов атомных бомб уравняло всех – и «аристократов», и «простых смертных с оружием в руках».

Скала невозмутимо запоминала мысли этих разумных созданий. Ей было всё равно, что запомнить: или любовные томления Гая Юнга, который глаз не мог оторвать от далекого дома Дианы в ожидании её выхода, то ли неприязненные – друг о друге - мысли Дианы и Дэйвира шестью месяцами  позже, то ли патологические мысли генерала Орлов Ледвейна, хотевшего одного - убийства  и смерти… Скале было все равно. Лишь одного она не переносила - когда огонь и металл вгрызались в неё, когда ненависть кипела на ее вершине и ранила саму душу здешней природы…. Затем безмолвие смерти воцарилось на всей скале, как закономерное следствие того безумия, которое культивировали люди…  Люди – существа, которых природа больше всего не переносила в это время.  Существа, недостойные того, чтобы существовать за счёт природы. Одно только это они и умели – существовать за чужой счет. Потреблять и потреблять, а, употребив – сеять вокруг смерть… Загрязнять природу и уничтожать ее в порыве безумия и инстинкта разрушения. И больше ничего они не умели!..
Так безмолвно взывала к небесам одинокая скала, которой не дано было никогда стать живой, стоявшая посреди поля боя. Она молила об уничтожении чужаков, изглодавших ее своим ненавистным металлом и порохом. И безумием, ненавистью, порождёнными темным сознанием. Силы, более высшие, нежели природа внимали к этому отчаянному зову и судили  человечество самым объективным судом, который только оно могло вообразить. И решили они: да будет так. Да свершиться отмщение великое, отмщение всем – правым и неправым, и пусть исполнят его сами же люди. Да падет кара от их руки на их же головы… И да воцарится после этого благословенное молчание.

Таков был суд высших сил, и свершился он. Упала в один знаменательный для всех смертных день ракета посреди источника ненависти, и пламя, очищающее и разрушающее, смыло с этой земли все зло и все добро… Лишь пламя владело ею долгие дни. То же самое постигло и страну, породившую часть зла на этой земле – страну, лежавшую у моря, и запылала она, как свеча, как священный жертвенный огонь… Взмолились люди к небесам, требуя милосердия от неведомого Бога, но не пришло милосердие. Не ценили люди его, пока жили в мире в своей приморской стране, в то время как сыновья их творили зло в горах на востоке… И за все зло, сотворенное сыновьями, ответили матери и отцы. Сгорели они в священном огне, сами не зная за что, и уже на том свете ответили – за что… И позавидовали живые мертвым, увидев, что ожидает их после взрыва.
Горели леса, сгорали города. Бежали к морю люди. А жизнь – жизнь продолжалась…

"Я опять проснулся. Но где я на это раз?"
- Я погиб?
- Нет. Ты жив. Но я уже не жива...
- Откуда ты знаешь?
- Поверь мне, Гай. Я просто знаю. Иначе я бы не чувствовала себя здесь и сейчас такой одинокой...
- Как мне тебя вернуть? Я хочу, чтобы ты была со мной!
- Тебе пора просыпаться, мой милый Гай...
Рывок в никуда, рывок в бездну – и вот он опять в том, реальном мире...

Это место отнюдь нельзя было назвать уединенным. Вокруг ежесекундно грохотали взрывы, выбивающие из скал огромные глыбы, катившиеся вниз. Время от времени снаряды падали прямо на этот бункер, и железный люк прогибался все больше при каждом взрыве. Но это бункер никак не взрывался, к досаде врагов: кто ж знал, что под этой землей скрыта железобетонная шахта, ведущая на сто сорок метров под землю?
На самом деле это все выглядело так...
На глубине сто сорок метров, в комнате для совещаний, собралось одиннадцать человек. На маленьком экране на стене грохотал бой, ведущийся на поверхности. Словно для того, чтобы не отрываться от реальности и принять  единственно возможное решение. Ведь эти 11 человек были штабом Военного ведомства Скумандры. Страны, 90% которой были захвачены врагами.
Председательствующий говорил:
- Итак, критический момент наступил. Враги захватили все основные позиции, нас прижали границе. Еще немного, и их ученые закончат сборку еще одной атомной бомбы, и мы все будем стерты с лица земли. Вы знаете о нашем плане: мы отвели два батальона в безопасное место в долине Тайчер. Они не знают о нашем плане и никогда не узнают. Итак, сейчас мы примем решение, которое решит судьбу нашего народа. Итак, кто за запуск ракет?
Все молча подняли руки. Никто не воздержался. Главнокомандующий кивнул.
- Крепитесь. Через шесть-семь минут по нам ударит взрывная волна.
Он достал рацию, набрал код и проговорил:
- Запускайте ракеты.
Баллистические ракеты вылетели из шахты. Они попали точно в цель, в самый тыл войск врага, и пятидесятимегатонная боеголовка взорвалась.
Посреди ночи всех людей в долине Тайчер разбудил оглушительный грохот. Ударная волна тотчас же прошлась по долине, переворачивая кое-где палатки. Горы, защищавшие долину, выдержали натиск, но все остальные рассыпались в пыль.
Взрыв уничтожил все войска врага и все войска горцев, не считая двух эвакуированных батальонов. И он стер начисто с лица земли район площадью … квадратных километров, выбросив в атмосферу тонны зараженной радиацией пыли. Взрывная волна прокатилась по предгорьям, сметая с земли, как метлой, постройки, сады и поля. Эта несущая радиацию буря сполна отомстила за все беды и страдания, принесенные жившими в них в Скумандру.
Отомстила за все…

За три с половиной года войны Юнг превратился в угрюмого, неразговорчивого парня. Выражение тоски застыло в его глазах. Никто из его знакомых не узнал бы его. На этой войне он увидел все. По ночам он страдал от кошмаров, возвращавших его на поле боя. Его, как и всю армию, полностью деморализовало сознание того, что решающий момент упущен, что враги стали хозяевами на родной земле. Эти ненавистные исчадия преисподней были теперь победителями.
Каждый божий день он вставал рано утром и шел в бой, с тоской глядя на окружающий мир. Почти весь отряд стал таким. Казалось, эти парни давно забыли о том, что существовали на земле такие вещи, как гуманность или милосердие. Или простая радость. "Убей врага!" - это стало заповедью для всех.
Один раз они получили странный приказ. Их известили, что их отводят из зоны военных действий, и что вместо них будет сражаться резерв. Откуда взялся резерв, было непонятно. Но уставшие и отупевшие солдаты уже ничего не хотели знать, и чувство, похожее на удовлетворение, завладело ими.
Все они сели в вертолеты и отдались в руки судьбы. Позади остался залитый и перезалитый кровью фронт.
Их привезли в какой-то лагерь, обычный лагерь военного образца, с палатками и полем для посадки и взлета. Правда, кое-где вместо палаток стояли новенькие деревянные постройки, и им сказали, что жить они будут в них. Уставшие, измученные два батальона, едва передвигая ноги, зашли в них и проспали кто сутки, а кто и двое суток.
Когда все проснулись, их покормили, а затем врачи осмотрели их. Почти у всех физическое состояние признали удовлетворительным, хотя кому это надо, думали солдаты, если через пару дней отдыха их опять пошлют в мясорубку.
Странный это был день. Никто им не говорил, что они снова пойдут в бой, и два батальона или бесцельно шатались по окрестностям, или тренировались на небольшой спортплощадке. А раскаты боя гремели вроде бы совсем рядом...
Затем они опять поели... И им позволили лечь спать. В десять часов вечера. Тогда как на фронте они воевали до двух, до трех, а вставали в семь. Редко - в восемь. А враги, казалось, вообще никогда не спали.

Ночью этой им, солдатам Скумандры, спать было не суждено.

Вспышка и последовавший за ней удар разбудили всех без исключения в лагере. Заметно приглушённая удачно расположенными горами, взрывная волна всё же пронеслась по долине Тайчер и сбросила солдат в зданиях с их коек.
Юнг ошалело смотрел на окружающее, лёжа на деревянном полу. Все остальные тоже свалились с коек, а здание угрожающе скрипело. Стёкол в окнах не было, и ураганный ветер ворвался в постройки.
Насколько можно было разглядеть, там, за горой, подымалось такое же облако, какое многие из них видели когда-то над Дарлингом. Это был гриб ядерного взрыва, зловеще светящийся в темноте. Он был очень далеко, судя по всему. И он уже начал рассеиваться. Земля дрожала под ногами, как при землетрясении, которое когда-то пережил Юнг. Это было странное и почти забытое ощущение сильной вибрации. На поле боя он испытывал подобное, но намного в меньшей мере...
- Елки-палки, что это было? - спросил, ни к кому не обращаясь, один из солдат.
- А где командование? Оно должно знать, - ответил другой.
- Это был ядерный взрыв. Видать, мы победили эту войну, - сказал третий.
Все поглядывали друг на друга.
- Идемте к командованию, - раздались возгласы, и все, в том числе и Гай, пошли искать постройку, где располагалось командование.
Там уже собралась толпа. Все хотели знать, что это было. Кто-то вышел из дома, где располагался "штаб", и крикнул:
- Тишина! Сейчас я объясню, что это было.
Все затихли.
- Да, это был атомный взрыв. Мы запустили по этим подонкам ракету с ядерной боеголовкой. Она взорвалась прямо у них в тылу, так что можете считать, что война окончена. Фронта больше нет. Вас привезли сюда по приказу главнокомандующего. Все вы здесь - единственные, кто уцелел после взрыва. Вам вколют кое-какие лекарства, чтобы вы не заболели лучевой болезнью. Мы, - говорящий подчеркнул слово "мы", - собраны здесь для того, чтобы начать новую жизнь. Но я должен вас разочаровать. Домой вы уже не вернетесь. Конечно, мы никого не принуждаем, но дома большинства из вас только что взлетели на воздух...
Солдаты возмущенно заговорили. Говоривший закричал "Дайте договорить!" и продолжил:
- Мы отпустим домой тех, кто захочет. Я призываю к вашему здравому смыслу. Те, кто вернутся, будут идти по очень зараженным местам. По-моему, всем ясно, что если мы и вернемся, то долго на старых местах не проживем.
Он сделал паузу. Солдаты перешептывались между собой. Затем кто-то громко спросил:
- И куда же мы теперь пойдем?
- Мы пойдем на восток. Вы знаете, туда ведет совсем плохая дорога, но зато мы выйдем на места, где нет радиации. Там остались деревни, и мы начнем там новую жизнь.
Он закончил свою речь и удалился в дом, сказав, что решение за ними.
Солдаты начали потихоньку расходиться.

Всю ту ночь Юнг думал о том, что теперь ему делать. Всю ночь он вспоминал родную деревню, дорогу, ведущую к ней. За все три с половиной года войны он время от времени вспоминал, что существует такое место, и изредка думал о том, что ждет его, когда они одержат победу... Если они одержат победу. К концу войны, когда все думали, что победа невозможна, он старался больше о доме не вспоминать.
В то утро он принял решение, которое навсегда изменило его жизнь. Вопреки призывам командира батальона, человек десять все же решили возвращаться. Решил и Юнг. Они все попросили дать им все необходимое: запас еды и воды, компас, карту, антирадиационные и обычные лекарства, миноискатель и дозиметр. Все это им дали. Дальнейшая судьба Юнга была сугубо в его руках.
Он загрузил все вещи, которые ему дали, в ранец, закинул за плечо автомат и в приподнятом настроении покинул лагерь. Любовь к жизни начала возвращаться к нему. Чудом эта бойня закончилась, и это было главное. В конце концов, думал Юнг, сюда можно будет вернуться и идти на восток вслед за переселенцами.
Путь предстоял долгий. Юнг решил жать огромный крюк в обход зараженной радиацией зоны. Ему начертили на карте приблизительные границы этой территории. Его деревня в эти границы вроде бы не попала. И слава Богу.
Он прошел по длинному, извилистому ущелью Тайчера и вступил на выметенную взрывной волной землю. Дальше были огромные завалы, каких Юнг еще не видел. Здесь лежали такие большие вещи, которые никакой ураган не мог свалить в одну кучу. Танки, вертолеты, эйдеры, еще какие-то обломки, огромное количество камней и грунта, и все это тлело и дымило. Кое-где огромные факелы огня били из эйдеров. Юнгу пришлось взбираться на эти высокие груды. Иногда он съезжал с них, когда обломки начинали вдруг осыпаться под его ногой. То же самое случалось и с его попутчиками.
Впрочем, когда они перебрались через завалы, они пошли в разные стороны. Кто-то перегнал Юнга, кто-то отстал.
Юнг упорно шел к дому, принимая время от времени лекарства, и навидался всего. Он шел по местности, покрытой трупами, разрушенными до основания деревнями и техникой, исковерканной до неузнаваемости. Пришлось преодолевать множество завалов, созданных ядерным взрывом (да и войска до него здорово постарались...). Реки особой преградой не являлись: они были буквально запружены обломками, превращавшими их в стоячие озера. Часто переходить их можно было прямо по обломкам. Иногда же он находил поблизости более-менее целую лодку и перегребал на ней озера-реки. В иных случаях приходилось перебираться вплавь – ведь все мосты, даже понтонные, были разрушены.
Изредка он встречал и людей, которые стреляли в него. Это были сошедшие с ума враги, уцелевшие каким-то образом. Форма на всех обгорела и была порвана в лохмотья. На стрельбу он отвечал им тем же. Ни разу его не ранили, а стрелявших он в большинстве случаев заставлял удалиться восвояси - если его пули не попадали точно в цель. Он не знал, ранил ли он или убил кого-либо... Для врагов, видимо, война продолжалась. Своих же он не встретил ни разу.
Несколько раз он сбивался с намеченного курса и забредал то в зараженную зону (где дозиметр пищал уже вовсю), то в какие-то дебри без признаков цивилизации. Затем с помощью компаса все же возвращался на "дорогу". Дорогу среди почти безлюдных руин. Дорогу ужаса.
Наконец, после шести месяцев и двадцати двух дней пути он увидел дорогу, ведущую в его деревню. Она поднималась вверх и исчезала за поворотом...

0

14

Интермедия

Ожидание нового начала

  Мало кто из тех, кто смог дожить до Взрыва, увидел то, что происходило после него. Горцы послали четыре ракеты: две взорвались над Скумандой, уничтожив войска Орлов, две стерли с лица земли, как потом подсчитывали уцелевшие, около 35% территории Приморья – Сапты Великой. Штаб Скумандры все-таки исполнил свою древнюю мечту: он уничтожил оба оплота Орлов, два крупнейших приморских города вместе с властью «олигархии», полицией, администрацией и властью вообще. В один миг замолчало радио, смерчи огромной силы обрушились на страну. Вышли из строя все электронные схемы, остановились автомобили и упали с небес эйдеры…
Пожар захватил Сапту вслед за бурей. Хаос воцарился в стране – там, где оставались живые люди.
Тыловые отряды, уцелевшие у преддверия ада, в который, по общему мнению, превратилась Скумандра, побросали технику и двинулись назад. На родину. Перейдя перевал, они увидели, что Дорога Жизни уходит в никуда, в пепелище. Тысяча солдат, жалкие остатки армии Орлов, с ужасом воззрились на кроваво-красную равнину, все еще пылающую на горизонте, освещенную багровым солнцем, едва видным сквозь стремительно двигающиеся облака. Радиация безжалостно облучала солдат, и когда это дошло до них, они двинулись направо, в обход страшного пепелища. Им предстояло шагать еще около ста километров вдоль горного хребта, и только человек двадцать из девятисот дошли до незараженной территории.
Сотня благоразумно остались, вернулись на перевал и стали ждать. У них еще оставалось продовольствие.
Через два дня на перевал прибыли еще уцелевшие. Это были разведчики, умудрившиеся приехать сюда на работающем танке. Они застали пятьдесят человек, покончивших жизнь самоубийством и столько же живых, но на грани помешательства. Оставшиеся в живых с отчаянием смотрели на вылезавших из танка вновь прибывших, а вновь прибывшие, осмотр лагерь, полный трупов, быстро привели тыловиков в чувство. Закаленные в жестокой бойне, они умели поднимать боевой дух силовыми методами.
Прошло три недели. Танк за танком приезжали на перевал. Приходили и пешком, в основном это были все те же бойцы из разведки, часто - раненые или тащившие раненых на плечах. Их послали некогда в самую глушь, в горне выси и долины в сотнях километров от цивилизации. Это спасло их от радиации. Но возвращаться им приходилось через все те же пепелища, убивавшие людей за пару дней пребывания там. Не все смогли дойти до перевала. И не все смогли рассказать, что случилось с ними по дороге.
Вновь прибывшие озирались по сторонам, отсыпались после бессонных суток, которые они провели, шагая по сгоревшей земле, а потом принимались обсуждать положение. Духом, кстати, никто не падал, разведчики давно уже забыли о том, как это – упасть духом; просто эти бойцы собрались однажды на одну большую сходку и подсчитали запасы того, что могло пригодиться в переходе через зараженную зону: топливо, лекарства, частично помогавшие организму бороться с радиацией (память о предусмотрительном штабе, снабдившем передовые отряды этим своего рода противоядием), и продовольствие. Ясно стало, что танков на всех не хватит. Немного лучше было с лекарствами: почти все притащили с собой полевые аптечки. Хватало и продовольствия. Пока.
Драки за места в танках не случилось: все места заняли приехавшие на них танкисты. Раненых и их соратников из разведки бросили в лагере. Сурово и справедливо.
Итак, солдаты начали готовиться к переходу через пустыню. Танки загрузили продовольствием, экипажи залезли в них, и машины тронулись в путь. На броне никто ехать не захотел – лучше помереть здесь от голода,  решили Орлы, чем в пустыне от лучевой болезни.
Танк за танком спускался вниз, на длинную трассу, ведущую через предгорья. Они вскоре свернули с трассы и двинулись в обход пустыни, налево с точки зрения оставшихся, через руины деревень, разрушенные, как после землетрясения. Да оно, в принципе, и случилось здесь недавно.
Оставшиеся Орлы с мрачными лицами смотрели, как ползут по туманному пепелищу все уменьшающиеся  точки-коробочки. Связи с ними не было. Радиация глушила любой сигнал.
Экипажи танков зачем-то даже развернули флаги над башнями. Мол, смотрите на нас, героев. «Коробочки» все ехали и ехали в сторону моря, переползая через страшно неровную (из-за десятков когда-то существовавших в долине зданий) местность, и скоро их не стало. Они скрылись, в конце концов, на пустынном горизонте. Поднялся ветер, и мелкая сажа взметнулась в воздух, заслонив сам горизонт окончательно.
Багрово-красный закат озарил через час горизонт в предгорьях. Сквозь клубящиеся тучи копоти над пустыней лучи солнца едва пробивались. Оставшиеся в «лагере» разожгли костер, спасаясь от ночного холода.
Они прислушивались к треску дозиметра, так чудно говорившему о том, что они скоро умрут. Они даже знали и думали, что они  остались одни на этом свете. И никто не утешит их. Т не скажет последнее «прощай». Впрочем, зачем солдату это «прощай»? Он и так знает, чем занимается. Он убьет других и сдохнет сам.
Они собрались кружком вокруг костра…, и кто знает, наверное, кто-то из них в этот момент начал молиться.
Может, хоть в этот момент кто-то из матерых солдат Сапты Великой поверил в Бога. Возможно.
Их маленький лагерь выглядел так одиноко, если кто-нибудь смотрел на него с небес. Всего лишь крошечный костерок – слева пустыня, а справа – темные громады гор. Пятнадцать человеческих жизней угасало там. Они знали об этом. Они ждали смерти. Они глядели на часы, блестевшие до конца в багровом сиянии солнца, и ждали конца.
Они ждали его долго и после захода солнца. И конец пришел все-таки.
К тому времени даже молившийся перестал что-то беззвучно шептать…

0

15

Возвращение в рай

Юнг сидел на теплом от солнца бревне, лежавшем на этом месте еще при старых хозяевах, и вспоминал. Предавался воспоминаниям вместо того, чтобы вновь искать пищу... Вновь бродить по таким чужим разрушенным улицам...
Кто бы мог подумать, что в этом парне, «пушечном мясе», которого оставили в живых ради сохранения рода, еще могли оставаться какие-то чувства! Мало кто видел, как изменяется его характер. Война покалечила его, но не сломала. Он потерял всех, кто был ему так дорог: родителей, односельчан и Диану. Он видел, как умирает однополчане, как гибнут в огне и под пулями его подопечные…  Все три года он был на волосок от смерти. А для Дианы этот волосок порвался.
И ныне он видел перед собой только выжженные горы и тихую могилу у стен ущелья.

Он вспоминал свой полк, вспоминал крики раненых, вспоминал обгоревшее лицо полковника – на него из бензовоза на поле боя вылилась какая-то гадость… Которая даже бензином не была. А стрелял во вражеский бензовоз его собственный подчиненный.
Юнг помнил все. Помнил, как его бросили на поле боя, как и сотни других раненых, во время позорного разгрома 106-й дивизии. Чертова дивизия оказалась «морально неустойчива». Те новички бежали со всех ног с поля боя, осталось на позициях только двое или трое человек. Один еще, помнится, выстрелил по танку из гранатомета и даже умудрился его взорвать. Юнг же с не очень серьезным, но болезненным ранением лежал на гребне скалы и сначала кричал что есть мочи…
В тот день он убил много врагов. Говорят, Орлы раненых не жаловали. И он жал на курок, благо смог доползти до брошенного пулемета… И умел его перезаряжать – с пулей, едва не вошедшей под ребро.
И все то "пламенное" время, весь начальный период войны он в промежутках между сном и боем вспоминал Диану. Вспоминал, когда ел какую-то солдатскую похлебку. Когда – очень редко – слышал как всегда пафосную музыку из полкового радио. Когда они шли на построение, а затем ползли - или бежали - к очередному полю боя…
Он помнил, как хладнокровно подумал о том, что, оказывается, его деревня уже попала в полосу вражеской территории. Там воевал какой-то безымянный взвод из забытого отделения 94-го полка. Тогда он уже был закаленным бойцом, забывшим и о любви, и каких-то танцах, и просто о небе над головой. Не так уже часто он смотрел на современное небо, вечно затянутое дымом от чего-то горящего.

Поскольку его учили убивать. И когда его назначали часовым, и когда посылали в разведку боем, и просто когда он шел на очередное пекло под названием «квадрат такой-то», его лицом тыкали в ужасы войны. Его учили привыкать. Хотя офицеры и обращали мало внимания на рядового, а затем и капрала Гая Юнга. Пушечное мясо, ходячая мишень, серая, невзрачная, бесстрастно глядящая машина для убийства. Вот кем были солдаты почти для всех офицеров. Хотя некоторые из них и страстно верили в то, что спасают родину именно они. Но эту страсть быстро вышибал их них взрыв …-килограммового заряда тротила…

Теперь Гай чувствовал, как возвращается потихоньку былая вера в добро, в гуманизм. Он подолгу разговаривал с Таем, который, тоже пройдя все этапы войны, сохранил эту веру до конца. Хотя трудно было назвать убежденным гуманистом человека, который, потеряв на войне сестру и брата, увидев, как погибло собственное село в огне, вышел в одну прекрасную ночь на дорогу рядом с селом и собственноручно убил четверых солдат из армии Орлов, имевших неосторожность идти в свой лагерь именно этой дорогой…   
Гай часто ходил по разоренному поселку и деталь за деталью вспоминал свою жизнь здесь. Свое детство, в котором не было и следа тех ужасов, которые он видел совсем недавно в концентрированном виде. Родителей и особенно маму… Когда он вспоминал о ней, слезы выступали на его глазах. Странно. Всю войну, не считая первой недели, он не пролил ни единой слезы, разве что от физической боли, а теперь он часто проливал их исключительно от боли душевной. Он вспоминал родные места и тут же видел, во что они превратились: в кладбище с братскими могилами, в руины и чертово поле боя.
Когда Гай вернулся, он лишь смутно помнил о человеке по имени Диана. Да, это было приятное воспоминание, но всего лишь воспоминание.
В конце концов, Диана была обычной девушкой, доброй, трогательной, с симпатичным лицом. Война была не для таких, и они гибли... И трудно сказать, чем таким особенным она заставила силы, о которых не знали даже сами воюющие, изменить ее судьбу.

Гай вошел в поселок в состоянии какой-то эйфории. Он вдруг, шагая по поселку, буквально стертом с лица земли, узнавал места, которые он некогда обошел вдоль и поперек. Это было как возвращение в сказку… Правда, сказка была очень и очень мрачная.
От поселка остались одни руины. Вода скопилась в огромных воронках, вырытых взрывами снарядов. Собаки перебегали дорогу, рыча на Юнга, голодные и ободранные, но Юнг пугал их всем своим видом – пока. Пока он выглядел как убийца.
Тут и там лежали неразорвавшиеся снаряды, попадались целые сбитые вертолеты и обломки эйдеров, пушки, от которых тоже одни обломки остались. Переломанное стальное барахло, а не орудия войны. А еще земля была начинена минами. В основном теми, что ставили горцы.
Одна из многочисленных могил была вырыта прямо на улице, возле одного их дворов, и к ней даже прикрепили фотографию. Сквозь потрескавшееся стекло Гай Юнг разглядел лицо знакомого, и очень даже знакомого человека – капитана Фредерика Бойка, того самого, что командовал когда-то в их отряде. Этот парень был героем, по общему мнению, он не боялся ничего, и вот он здесь, лежит в могиле, и только капитанская кепка на вершине креста напоминает о том, что это был не простой боец…
Жилище Гая пострадало намного сильнее, чем дом Дианы. Если точнее, то на месте дома, где жила семья Юнгов, была лишь какая-то куча обломков. Уцелела только одна стена дома, да и та… Стеной это можно было назвать только с большой натяжкой.
И вот в один из дней после своего возвращения Гай отправился к танцплощадке. Идти до нее было не так уже далеко.
Эта улица была не особо разрушена. У нескольких домов даже уцелела крыша. Правда, в домах справа и слева были выбиты все окна, а от заборов ничего не осталось. Смело взрывами напрочь. Прямо во дворах стояли деревянные кресты – могилы нашедших смерть в собственных домах односельчан…
И вот показалась танцплощадка.
Юнг дошел до нее и остановился пораженный. Она почти не изменилась за три года. По всему селу падали бомбы, взрывались снаряды, а площадка оставалась нетронутой. Правда, ее покрывали копоть и гильзы, но в остальном она была цела. Ни трещин, ни разрушений…
И тут на Юнга нахлынуло.
Оно наступало постепенно. Но оно, воспоминание, все нарастало, и это было так чудесно… Особенно для человека, который три года ничего чудесного не видел. И не мог увидеть.
Это было возвращение в прошлое. Он забыл и войне, и о погибших, забыл обо всех, кроме Дианы. Он почувствовал все то, что чувствовал, когда он танцевал здесь. Он ощущал под руками ее тело, видел ее лицо. И чувство любви, забытое давным-давно, возродилось в нем опять.
Он вспомнил.
Что было затем?
Затем Юнг повернулся и зашагал назад по улице.
Трудно было описать состояние Гая, возвращавшегося назад, к дому тетушки Линды. Перед этим он долгое время стоял как громом оглашенный перед пустой площадкой для танцев, не понимая, чем могли быть вызваны эти воспоминания… Это было так ярко, что не могло быть простым воспоминанием. Это было как сон наяву. Может быть, даже ярче, чем сон.

И вот он сидел на камне, человек, не тревожащийся ни о чем - на данный момент,  - сидел и смотрел на небо, поразительно чистое, голубого, именно небесного  цвета, и не было пока видно страшных для всех переживших ту войну радиоактивных туч… Свобода, свобода от всех страхов и переживаний человека воевавшего. Он проснулся от огромного кошмарного сна и заслужил право на эту свободу.
Однако… Оставалась все та же проблема, названная когда-то «синдром человека, пережившего войну». 

Ему опять приснился кошмар. Гай проснулся в холодном поту и бессознательно сжал несуществующий автомат, к которому так привык за месяцы бойни в горах. Сердце билось в ускоренном темпе. Гай поспешил забыть сон, как и все предыдущие. Там он мог видеть только то, что он наблюдал последние годы -  только трупы, и ничего, кроме трупов…
- Юнг. Ю-унг… - послышалось вдруг.
Это был чей-то тихий голос, показавшийся Юнгу знакомым. Он спросил: «Это ты, Тай?» и зашарил рукой вокруг себя. Рука нащупала рюкзак с миноискателем внутри. В доме был полумрак, через тучи радиоактивной пыли и проломленный потолок едва светили звезды.
- Юнг, ты что, не узнаешь? – опять послышался голос. Тут Гай понял: это была Диана! Диана, погибшая в самый разгар войны и похороненная своим братом, который спал сейчас совсем недалеко.
Юнг встал и всмотрелся в полумрак, проговорив:
- Это ты?
- Юнг, выйди и увидишь, - чуть насмешливо произнесла невидимая в сумраке Диана.
Юнг послушался и зашагал к выходу. Выйдя, он ее и увидел…
Господи, это была Диана, причем точь-в-точь такая, какой он ее видел, когда он уходил на войну. Та же черная куртка, то же лицо, та же поза – сложив руки на груди…
Только здесь он чуть улыбалась. Она стояла на освещенной луной площадке перед взорванным домом. И смотрела прямо в глаза Юнга.
- Ты что, не умерла? – спросил ошеломленный Юнг, стоя в дверях. Первый из вопросов, который  мог прийти в голову… Диана подняла правую руку и сказала:
- Посмотри внимательно на руку.
Юнг посмотрел. И удивился еще больше. Рука была немного прозрачной, через нее смутно просматривалась скала. Таких рук у людей нет.
- Видишь? – спросила Диана. – Я мертва. Я мертва и лежу в могиле, которую вырыл мой брат. Убита Орлами два года назад, как он тебе и говорил. Я слышала этот рассказ, Гай…
Он посмотрела на Юнга. Юнг стоял совсем ошеломленный, потом смог все-таки спросить:
- Что? Но ведь люди с того света не возвращаются! Как это?
- А так... Те, кто погиб на этой войне, уже не вернутся. Да и у тех, кто выжил, перспективы не очень. Ты знаешь, что треть выживших сошла с ума? Что всех, не только тебя, мучают кошмары?
- Это понятно… - проговорил Юнг.
- В конце концов, я намного лучше, чем твои кошмары. И я не сон. Я не сделаю тебе ничего плохого. Вспомни, Гай, ты ведь любил меня. Ты и сейчас меня любишь.
«Все. Схожу с ума. Вижу призраков», - подумал Юнг.
- Ты же призрак! – произнес он.
- Да, я призрак. Я не существую так, как существуешь ты. Это ясно. Но я должна тебе кое-что сказать. – Она подошла поближе. Ни малейшего звука шагов.
- Я – не галлюцинация. Галлюцинации – это плод бредовой фантазии. А все вокруг тебя реально. Оглянись, - сказала Диана.
Гай оглянулся. Ничего противоестественного. Звезды в небе, улица с разрушенными домами, прохладный воздух. А еще луна, только что вышедшая из-за туч. И – призрак в виде человека. Диана.
- Я проснусь утром и посмеюсь над собой, - сказал Гай неуверенно.
- Хорошо. Проснешься. Но сон вернуть нельзя, сон таковым и остается. А меня ты можешь… Ну, как бы вызвать. Позовешь меня – и я появлюсь. Галлюцинации по зову не являются. А теперь я скажу главное.
Пауза. Ее лицо белело в лунном свете прямо перед глазами Юнга, и далекие склоны гор смутно просматривались сквозь него…
- Слушай. Ты можешь меня воскресить. Тебе дали уникальный шанс. Очень много людей потеряли на войне своих возлюбленных, и они уже сюда не вернутся. Я же могу. Ты понимаешь это?
- Так стань настоящей, - сказал Юнг. Странно говорила Диана. Странно и непонятно.
- Это не так просто. Просто так из мертвых не встают. Существует такое учение… Мы, жители Скумандры, называем его магией. Магия может все. Воскресить человека. Убить его. Сделать его счастливым или несчастным. В основном магам она приносила только несчастье. Все они погибли. Умерли не своей смертью. Только некоторые из них остались когда-то в живых, но они боялись передавать свои знания потомкам. Даже они были слишком невежественны, чтобы полностью управлять силами, вызванными магией.
Она на секунду замолчала. Дала Юнгу понять сказанное.
- А знаешь, почему они все погибли?
Юнг молчал. Ему нечего было сказать в ответ. Он не знал такого.
- Потому что они не были тобой. Они не владели тем, чем владеешь ты.
Она приблизилась еще ближе.
- Они никого не любили. Им некого было любить.
- Только и того? – произнес Гай.
- Да, Гай… Ты – любишь.
Юнг уже протянул руку, чтобы дотронуться к желанному лицу, на один-единственный миг, чтобы только почувствовать это прикосновение…
Но Диана исчезла. Она пропала прямо из-под его пальцев, которые едва не прикоснулись к ее телу…
Он ошеломленно замер, потом оглянулся вокруг.
Вот она, и снова в этом же обличье… Она стояла возле входа в его место ночевки, темная фигура, подсвеченная лунным сиянием.
Она снова заговорила. Так же спокойно и как бы отстраненно. Но глаза ее пылали. Это ничем нельзя было скрыть. Пусть даже глаза эти были насквозь прозрачны…
- Если ты хочешь, ты можешь овладеть магией и оживить меня. Это трудно. Но это можно сделать. Сразу и за просто так магии нельзя научиться. Но я тебе помогу. Выбирай, Гай Юнг. Или ты будешь жить один на этом свете, и жить без счастья, или будешь жить, зная, что есть у тебя возлюбленная. А счастье мы найдем.
Юнг, подумав, сказал:
- А трудно научиться магии?
- Да. Это трудно психологически. Тебе будет страшно. Иногда. Иногда все будет легко.
- Ну хорошо. Тогда я согласен.
- Вот и отлично. Теперь я буду сопровождать тебя. Идем на учебу, Гай.

И они пошли. Юнг шел будто во сне, смотрел на силуэт Дианы, шагающей впереди – и так и норовил взять ее за руку. Это получалось инстинктивно. Диана только оборачивалась, поглядывала лукаво и продолжала идти - на два шага впереди. Попытки проверить подлинность призрака пришлось оставить…
Так они прошли мимо куч стройматериалов, оставшихся от строений, мимо могил односельчан. Все это было освещено время от времени пробивающейся из-за туч луной.
Наконец Диана сказала, что можно остановиться. Метрах в ста пятидесяти на склоне лежал эйдер, взорванный и перевернутый. Далее дорога вела вниз, в долину. Дорога с навеки впечатавшимися следами гусениц…
- Магия, - произнесла Диана, - это способность творить вещи, которых нет в обычной природе. С помощью магии человек призывает силы, окружающие нас, и изменяет природу так, как ему надо. При этом основное его орудие – его собственный разум…
Она еще долго объясняла Юнгу суть того, чем он никогда не интересовался и о чем знал только понаслышке, то есть в виде сказок. Это была странная, неправдоподобная речь. Диана рассказывала о том, что человек может сделать при помощи этих сил. Сил собственного разума. Эти силы высвобождали особые слова и особые знаки. Но они не действовали, если человек не обладал Силой – Силой с большой буквы.
Силу эту можно черпать в так называемых «святых местах гор». Когда-то в горах существовали племена древних людей. Это было очень давно. Эти люди обладали большими знаниями и, прежде всего, Силой. Они могли все. Воскрешать и убивать, строить дворцы из огромных каменных глыб и при желании уничтожить их. Они были смертны, но могли продлить свою жизнь на неограниченный срок. Их следы сохранились до наших дней, но теперь почти повсеместно уничтожены войной. Эти люди создали святилища, и многие из них стояли века. Одно из самых крупных существовало в месте, где был потом построен город Дарлинг, и исчезло вместе с городом в пламени атомного взрыва.
Диана говорила, что Гаю придется покинуть родной поселок. Они пойдут вглубь разрушенной страны, где Диана укажет места, на месте которых когда-то были святилища и где до сих пор концентрировалась Сила, ждущая того, кто мог завладеть этой Силой.
- Кроме того, - сказала Диана, - для того, чтобы овладеть Силой, тебе надо преодолеть свои страхи. Страх перед смертью. Страх перед одиночеством. Война закалила тебя, но я закалю тебя еще больше. Тебе снятся кошмары. Когда ты завладеешь Силой, их уже не будет.

0

16

Посвещение перед подвигами

Гай снялся с места три недели спустя. Собрал пожитки, состоявшие из рюкзака с дозиметром и миноискателем, взял немного еды и покинул «отчий дом».
Ветер выл среди руин поселка. Его шаги звонко отдавались в замерзшей земле, в этой щебенке, где ничего не росло. Рос урожай только тогда, когда человек разрыхлял этот щебень, когда на плечах своих таскал хорошую, плодородную землю из долины внизу, - и только. Тогда эта земля что-то отдавала… Она была непокорна, эта земля. Она требовала труда, усилий в сто раз больших, чем укрощенная земля долин. Для ее обработки нужны были особенные люди…
Гай шагал и шагал, ветер дул слева, поток, спускающийся с горных вершин. Ветер, несущий вниз облака дыма, срывающий палатки с кольев, развевающий флажки на грозных серых танках… Долгожданный ветер надежды.

Магия постепенно становилась частью жизни Гая Юнга. Она шаг за шагом входила в его сознание, буквально въедалась в его мироощущение. Это действительно было трудно – обрести способности, потерянные еще организмами предков и – частично – разумом, способности, не подававшие вообще никаких признаков своего существования, если их специально не «будить» и не развивать. Это было как будто развитие нового мир внутри Гая, мира, становившегося частью его ощущений, его органов чувств. Гай чувствовал то, чего иногда словами даже нельзя было описать. Это был и «психический фон» местности (надуманное выражение, но здесь оно в единственном числе подходило), и структура материальных предметов, которую нельзя было разглядеть глазами, и что-то, постоянно как бы «падающее» с неба и тревожащее его новые чувства. Это часто было и нечто такое, чего, повторюсь, человеческими словами выразить было вообще нельзя. И Юнг осознавал, что его ощущения – часть огромной структуры мира, его «мозаики», часть объективно существующей реальности, которая считалась некоторыми непонятной и недоступной человеку. И даже Гаю она, эта реальность, не открывалась полностью. Степень «мироощущения» нарастала,  и это приносило некоторое удовлетворение. Он верил, что настанет мгновение, когда он сможет влиять на вещи, а не только познавать их с разных сторон.
Он ждал часа. Когда сможет воссоздать тело Дианы. Душа ее желала этого, и Юнг был вполне согласен с этим желанием…

Гай подошел к роднику, струившемуся откуда-то с высоты, с высоких горных вершин. Он проверил воду дозиметром – радиация немного превышала норму, но что же, приходилось пить. Чище источники Юнг вряд ли нашел бы в низинах. А Диана к тому же обучила его, как с помощью Силы настроить организм на ускоренное выведение радионуклидов. Потому что даже таблетки мало помогали в условиях всеобщего радиационного заражения. А Сила могла сохранить человеку, получавшему каждый день радиационный удар, здоровье и многие годы жизни.
Пока он ел, на россыпи камней, как и недавно, появилась видящая Диана. Юнг заметил это и сказал: «С добрым утром».
- Честь имею, капрал Юнг, - официально поздоровалась Диана и улыбнулась. – Доброе утро. Ну как, готов ли ты к походу в долину?
- Готов, - ответил Гай, доедая скромный завтрак.
- Что ж, в путь, - сказала Диана и встала с камней. Все как в жизни. Кровь прилила к лицу Гая, когда он вспомнил ощущения сна. Диана рядом… Можно обнять ее… Поцеловать. А почувствовать это – нельзя.
Гай встал, наполнил флягу водой из ручья, забросил за спину рюкзак, и они двинулись в путь.
- Вот ради чего стоит жить в этом мире, - грустно произнесла Диана, когда Юнг вышел к спуску с «террасы». Он увидел ее полупрозрачную фигуру на фоне поразительного вида, открывавшегося оттуда, с края уступа. – Вот почему я не отправилась вперед… Я хотела назад.
И все. Больше ни слова Диана за все время спуска не сказала. Она лишь то возникала рядом с Юнгом, то растворялась в чистом воздухе гор…
Спускался Гай большую часть дня. Дозиметр пищал все сильнее и сильнее, поскольку в нескольких километрах начиналась вымершая зона, территория ядерного взрыва, блестящая на солнце красноватым шлаком. Все вокруг нее было заражено, а ноги Юнга по косточки утопали в пепле. Пепел покрывал бывшие поля, леса и мертвые улицы городка, расположившегося в долине.
Ствол танка слепо торчал из корпуса, теперь, под шаром пепла, напоминавшего курган. Танк поставило взрывом почти вертикально, прислонив к скале.
Диана вела Юнга все дальше и дальше, к концу дня он уже поднимался вверх по склону долины. Здесь пепла уже не было, были только камни и пожухлая от солнца (а все же в основном – от радиации) трава.
Диана вдруг заговорила:
- Мы почти дошли. Я вела тебя в святилище Силы. Когда-то здесь был храм, но жрецы покинули его давным-давно. Сила из века в век копилась там, и человек может ее использовать. Особенно с благими намерениями. Добро пожаловать!
Она грациозно указала на пещеру в сплошном ряду скал. Это был огромный проем. Гай Юнг зашагал к пещере, в которой, как ни странно, не было темно – свет солнца пробивался откуда-то из дальних концов пещеры.
Вступив под ее своды, Юнг на секунду замер: окружающее неприятно напоминала тропу в скалах из одного его сна, только в намного большем масштабе. Он осторожно прошел вперед, а потом сказал, обращаясь к Диане:
- А в конце не будет пентаграммы и мертвецов-людоедов?
- Вспомнил свои кошмары, Гай? Страшно? Год или около того зло царило здесь. Но когда-то жрецы принесли сюда добро. Они стерли злые силы в этом месте. Добро остается, что бы ни творили здесь солдаты Орлов. Не бойся. Сначала храм пугает, но потом ты забудешь об испуге.
Так и было. Юнг шел вперед, с интересом отметив, что на «полу» здесь росли трава и мхи. Правда, и сюда добралась радиоактивная пыль: растения и мхи пожухли. Как там им объясняли: в клетках допускаются генные нарушения... Немного знакомая после лагеря в долине Тайчер научная лексика.
На стенах появились выбоины. Здесь когда-то стреляли. Гильзы покрывали пол.
Юнг вдруг увидел обширное пространство, засыпанное местами щебенкой. Бомба взорвалась здесь, и чья-то каска валялась на искрошенном полу…
Увидел Гай и источник света. В потолке зияли проемы, сквозь которые светило солнце. Проемы были очень большой высоты, до самых верхушек скал. Может быть, они были сделаны искусственно… Но явно не во время войны.
Гай дошел до широкого «зала», в котором тоже что-то взорвалось. Трава, некогда выросшая под солнечным светом, льющимся из широкого «окна» в потолке, сгорела здесь полностью и больше не выросла.
- Анк? – спросил Гай.
- Анк, - согласилась Диана. Она научила Гая понимать смысл вопроса без лишних слов. Оставалось сделать немногое…
Гай начертил складным ножом символ на «полу» храма. Это было не так легко, щебенка усеивала его и упорно не желала перемещаться. Но все же контуры анка получились.
Гай без промедления поместил ладони над символом Силы, давая этой Силе влиться в него. Боже, какова была мощь ее в этом месте… Сила проснулась по прошествии шести веков, древняя мощь, созданная во славу добра и потерявшая некогда своих хозяев, и вливалась теперь в его разум мощным, как река, потоком. Гай физически чувствовал эту Силу.
Диана произнесла:
- Выбери на полу растение.
Гай беспрекословно выбрал среди травы один цветок, сгоревший, но все еще державшийся на земле. «Оживи его. Полюби цветок», - внушила ему Диана. Она говорила:
- Посмотри на это растение. Сгорело уже давно. Измени порядок вещей. Ты должен оживить его.
Гай приподнял мертвый цветок, сложил ладони чашечкой вокруг него.
«Полюби цветок. Вдохни в него жизнь». Юнг напряг внимание. Ему нужна была история этого цветка. И это место дало ему эту историю.
Здесь творилось во время войны такое, чего даже Юнг не видел за всю войну. Здесь творились расправы над военнопленными, …, здесь расстреливали «низших существ» – горцев. Бои здесь тоже шли жесточайшие.
А цветок сгорел во время очередного сражения. Огнемет выжег все вокруг, не только этот цветок. А потом черный пепел сыпался с неба, и гай почувствовал всеобщую агонию после ядерного взрыва…
Итак, момент этот найден. «Полюби цветок…»
Он притронулся к цветку… И влил в него Силу, неистовавшую без применения в его теле. И Сила подействовала. Сила зримо проявила себя – воздух засветился вокруг ладоней Гая и над цветком. И потихоньку, потихоньку жизнь возвращалась  к растению. Пепел легкой тучей осыпался со цветка. Цвет изменился с серого на ярко-зеленый, как весной. Сила проходила сквозь руки Гая, и радость охватила его. Он с восхищением смотрел на прекрасное растение. То, что сотворила Сила.
- Я оживил его! – воскликнул Юнг.
- Отлично. Ты совершил акт воскрешения. Но уясни кое-что. Этой Силой можно воспользоваться по-другому. Если человек призовет силы нечистые, они воскресят человека… Но сделают из него демона. Это будет просто ходячее тело – в лучшем случае. Тело без души и без цели. Ты станешь его хозяином, но ничего хорошего оно хозяину не принесет. В худшем же случае в тело вселится злая Сила, она материализуется, так сказать, и будет убивать все вокруг. И хозяин ничего не сможет с этим сделать. Помни об этом, Гай. Это обратная сторона медали. Человек не должен призывать эту Силу.
Все это Диана рассказывала как никогда спокойным, чуть ли не будничным тоном, как будто все то, о чем она рассказывала, само собой разумелось и часто встречалось в обычной жизни. И Юнг понимал эти слова как никогда ясно. Диана сопроводила объяснение мысленными образами, показавшими нечто жуткое. Зомби, который может появиться при помощи злых сил. Даже цветок станет отравленной колючей травой.
- Я понял, - проговорил Юнг. – Я никогда не сделаю из тебя этот… этот ужас.
И сказал он это от всего сердца.

Однажды Гай решил проверить Силу своего разума, не дожидаясь появления Дианы. Он выбрал, не спеша, место, более-менее спокойное с его точки зрения. После эксперимента с цветком Гай почувствовал, что в его силах сотворить жизнь, восстановить уже мертвый организм. Восстановив его душу. Он радовался этому.
На окраине какого-то разрушенного села была лужайка, выгоревшая дотла. Гай попытался найти то, что не дает траве расти здесь. Он уже без труда преодолел барьеры ужаса воевавших и умиравших здесь солдат – в храме, то есть на месте храма …, барьер был покруче, но он его уже пошел, - и почувствовал тот момент, когда сгорала трава.
Он увидел это глазами умиравшего… Какого-то Реджерта, солдата из армии горцев, он лежал тогда метрах в пятнадцати отсюда. Он сильно обгорел и не мог уже ползти прочь от огня. Гай узнал, что враги облили все вокруг, по мысли Реджерта, “какой-то гадостью” и, естественно, подожгли ее. Земля сохранила воспоминания Реджерта, как он горел и выбирался из пламени. Он успел доползти до конца села. Дальше шел только природный фон, малопонятный Гаю.
“Пусть успокоится твоя душа, Реджерт”, - подумал Юнг. Некому оживить тебя, некому найти твою могилу. Спи спокойно, брат по оружию.
Во время этой “медитации” Юнг даже не возвращался в панике к реальности. Он продолжал прижимать ладони к земле, пусть даже это место показывало ему, как сгорал в огне солдат и что он при этом чувствовал. Гай все вытерпел, и вот он узнал, что здесь происходило.
А дальше все было просто. Сконцентрируйся и пожелай, чтобы трава ожила. Влей в это всю Силу разума.
Юнг так и сделал. Но ничего не произошло. Сила не пожелала сотворить чудо.
Попробовать бы второй раз… Но если оживления опять не выйдет, третьего раза уже не дано.
Гай присел на корточки, не понимая, что происходит. Магия не действует. Что-то он не так делает.
- Ю-унг, - насмешливо произнес голос Дианы. Вдруг. Без предупреждения. – Здравствуй.
- Здравствуй, - сказал Гай и обернулся. Тень промелькнула за пределы зрения. Он оглянулся еще раз и увидел-таки силуэт Дианы.
- Ого, у тебя чувство юмора осталось, - сказал Гай.
- Ничуть не меньше, чем у тебя, - ответила Диана. – Что, пытаемся творить чудеса?
- Пытаюсь. Не выходит, - раздраженно сказал Гай.
- Ты не в настроении. Раскрыть тебе причины твоей неудачи? Надо любить траву, чтобы оживлять ее. Если ты придешь без добра в сердце, скажешь траве “оживи”, Сила не будет этого делать. Забыл мои наставления в святилище?
- Забыл. Именно ту часть о добре. И я ведь не могу прямо сейчас ощутить доброту к этой траве! Сколько мы такой на войне сожгли… Запросто. Без вопросов.
Диана перешла на прямое общение. Она “донесла” до Юнга, что еще не перевелось в нем презрительное отношение к растениям и вообще тому, что под ногами. Что нужно любить все живое и отречься от той цивилизации, которая убивала животных, чтобы прокормить себя. Да и людей… Чтобы убрать тех, кто мешал целям этой цивилизации. Диана имела в виду, среди прочего, и войну.
Конечно, солдатам на войне было не до растений. Они убивали людей, других солдат. И Юнг привык смотреть на природу как на неодушевленный пейзаж.
“Ты не понимаешь, как и все твои товарищи, что у природы есть душа. Она жива. Она чувствует. Она не просто слепо запоминает то, как сжигали траву и издевались над девушками в этом месте. Она чувствует все происходящее. Она чувствует момент, когда человек убивает ее. Убить природу так легко – и вместе с тем так трудно. Достаточно заразить все радиацией… Если б ты знал, что сейчас испытывают обычные сорняки, медленно умирая на тех пепелищах. Радиация разрушает их, клетка за клеткой. Ты никогда не прочтешь то, что произошло на месте взрыва атомной бомбы. Природа унесет с собой то, что испытала. Теперь ты понял?” – задала Диана безмолвный вопрос.
Пораженный, Юнг сидел на земле, пытаясь осмыслить то, что открыла для него Диана. Как просто это было раньше – взять  спичку и поджечь ненужные сорняки… Или свернуть курице шею, убив ее ради собственного пропитания. Или, в конце концов, выстрелить в человека… Как это просто. И как это жутко. Человечество убийц… Человечество мучителей. Люди, не видящие истины, люди, которые в слепоте своей уничтожают мир, в котором живут, причиняют ему боль, которую этот самый мир потом обрушивает на них самих… Вот она, причина многих наших бед. Равнодушие. Эгоизм. Пороки, ставшие причиной и воен, и мести природы человеку. Природа не простит этих пороков людям. Она скорее уничтожит их – и решит проблему раз и навсегда.
Что ж, в Скумандре она, пусть косвенно, но была решена.

Юнг опять положил ладони на пепел, покрывавший землю. Почувствовал огонь, возносившийся здесь в небо. И вдруг вобрал в себя всю здешнюю природу.
На этот раз он почувствовал не то глобальное единение с ней, когда таким местечковыми казались все земные проблемы человечества… Он почувствовал именно локальное состояние природы.
Не только трава. Птицы, мыши, всякие мелкие животные были убиты здесь человеком. Пока Орлы и горцы всаживали очереди друг в друга, лес горел, сгорали в нем животные, бежавшие от огня и не успевавшие, сгорали обитатели земли. Горели деревья, горела та же трава, и земля запомнила этот шок. Даже растения и простейшие по-своему ощущали свою медленную гибель.
И Гай почувствовал сострадание. Он наполнился им, и это чувство он впервые по-настоящему испытал по отношению к природе. Да, жалко было в детстве горевшие после удара молнии кусты, но это была утилитарная жалость по сравнению с этой. Он полюбил все живое, что бы это ни было.
Он сконцентрировал Силу… И увидел то, чего так ожидал. Чудо.
Земля засветилась под его руками. Пепел превращался в прекрасные зеленые ростки. Они поднимались из земли, очистившейся от грязи, и происходило это все дальше и дальше…
Трава, зелень расходились вокруг Гая. Вот кольцо дошло до жалких остатков деревьев, палками торчавших из земли. И вдруг деревья ожили, вытянулись вверх… Почки появились на них. Птица поднялась над оживающим лесом. Она крикнула и улетела куда-то в сторону села. Затем взлетела еще одна, еще… Вскоре целая стая взлетела над лесом.
А потом все кончилось. Гай свалился без сил на траву. Дело было сделано.
И – о чудо! – он чувствовал, как трава благодарно отдает ему свою Силу.

0

17

Из воспоминаний. Финал войны

Этот солдат уже не защищал родину. Он всего лишь брел под ранящим проливным дождем по краю скалы, пряча на ходу за пазуху свой автомат, спотыкаясь о камни и плача при этом. Обрыв зиял недалеко от его ног, но он не обращал на него внимания. Он плевать хотел на какой-то обрыв. Он хотел домой. Он был голоден. Он почти сошел с ума.

Почему пуля не убила его? Почему он смотрел теперь, как рушится его страна, как зеленое и радостное поле, которое, несомненно, весной вспахали и засеяли, покрывается трупами, как гадят на него напалмом и бензином, как уничтожают заживо людей? Почему люди так жестоки? Почему они пришли сюда и творят такую мерзость?
Одни из них пришли, чтобы «защитить свою родину». Так почему же они так истязают всех пленных, почему они расстреливают их после того, не побоявшись посмотреть жертвам в глаза? А жертвы часто не в состоянии сказать им даже то, кто истязатели такие, потому что сошли с ума от боли…
А теперь уже не маленькие отряды встретили друг друга. На Девичьей Скале (она же "Гранитный утес") встретились две армии, встретились и убили друг друга. Подобных боев этот солдат, Гай, еще не видел. Эта земля не забудет никогда такого осквернения.
И быть может, тот, кто когда-нибудь забудет о происшедшем здесь и осмелится вспахать грунт в долинах около Гранитной скалы, выкопает случайно череп и заглянет в его всепонимающие глазницы. И уйдет прочь от этой земли. Ее уже осквернили. Люди теперь не имели права осквернять ее еще. 
Солдат все шел и шел, а затем упал на камни. И слезы лились из его глаз пуще прежнего. Каска сорвалась с его головы и скатилась в пропасть справа от него, но он не заметил даже этого. Дождь ранил его каплями, а он все плакал и плакал. Он не мог иначе.
Он рыдал после неимоверного нервного напряжения... А еще – от жалости к себе и своей стране, потерянной, заброшенной... Вспоминалась чья-то писательская фраза – как сирота в чистом поле.
И вспоминались его товарищи... Те самые, которые жили и действовали всего полчаса назад, а ныне были мертвы. Они ведь были живы тогда!..
А затем он встал и закричал диким криком, затихавшим в дождливой ночи. Он орал что-то и о Диане, и о своих друзьях, молил их вернуться. Но молчали небеса,, как молчали они вот уже тысячи лет именно тогда, когда к ним обращались в своих надеждах люди.
А этот солдат даже не надеялся. Он был идеальным просителем: он требовал блага не для себя, и требовал искренне, потому что делал это без надежды на успех. Он осознавал, что его крик к небесам – лишь очередная ступень безумия.
Но не было ответа на этот крик живого существа. Небо послало ровно ничего в этот момент. Капли, больно ударявшие прямо в лицо солдату, были всего лишь

Почему его не убили? А он умел прятаться. А он умел быть трусом, когда нужно. А ему плевать было на высокие идеалы родины, когда огненная смерть пролетала в сантиметре над ним. Главное – выжить. И не быть раненым в этих условиях. На  остальное – плевать.

Он увидел вдруг траншею и прыгнул в нее, едва не сломав ногу. И побежал дальше – дыша со всхлипыванием, с высыхающими слезами и каплями дождя на лице.

0

18

Магия всего живого

- Итак, я считаю, что ты готов к решающему  упражнению. Для того чтобы оживить меня, тебе требуется только твои знания, твоя Сила и твоё воображение. Я знаю, ты помнишь меня до сих пор, и этого достаточно, чтобы восстановить моё тело по образу в твоей памяти. Потусторонние силы помогут тебе. Во всяком случае, мешать они не будут.
Диана на секунду замолчала.
- Да, я даю тебе одно задание. Тебе нужно достать из могилы мою одежду. ... . Впрочем, там остались одни кости, бояться тебе нечего. Одежда тоже сгнила, но для оживления её хватит.
- Господи... - пробормотал Юнг... - Мне придётся вынимать твои кости из твоей одежды?     
- Именно так. Но я же говорю, эти кости - просто оболочка. Они тебе ничего не сделают. Нет там никакой Силы, пойми же.
Такого сумасшедшего задания Диана ему ни разу не давала. Да, это было страшно, но за эту войну он научился переносить вещи и пострашнее.

Он нашёл в опустевшем после ухода Тая и тёти Линды доме лопату. Затем он вышел из дома и вонзил лопату в каменистую землю на могиле Дианы.
Копать было очень трудно. Но за час он прокопал метра два и увидел что-то. Это была серая куртка Дианы. Юнг проглотил комок в горле и стал раскапывать могилу по краям.
Куртка была действительно изречена пулями. А от вида черепа ему вообще стало плохо. Он буквально на куски развалился, так раздробили его пули.
Он осторожно развернул куртку и увидел кости рёбер. Это было непереносимо больно, но выдержать надо было. И пули, штук восемь пуль лежало в куртке. Ещё две - в обломках черепа. Когда-то всё это было в теле Дианы...
Рубашка под курткой совсем сгнила и рассыпалась на куски в руках Юнга. Он осторожно взял куртку и положил на край ямы. Кости рук вывалились из неё. Это было жутко. Очень жутко. Да, это была не более чем бессловесная мёртвая оболочка, но оболочка эта была когда-то в теле Дианы...
Юнг раскопал  и рабочие штаны Дианы. Он вынул из них кости и также положил на край ямы. Затем, стараясь больше не смотреть вниз, он вылез и засыпал яму землёй. Затем втоптал эту землю. Куртка и штаны лежали рядом, как жуткое напоминание.
Юнг пошёл в дом и лёг на своё ложе, едва сдерживая слёзы...

Наступил вечер, и он пришёл в себя. Рядом опять появилась Диана. Она пыталась утешить его, и её ласковые слова немного помогли Юнгу. Он смог трезво посмотреть на то, что сделал. Диана втолковывала ему, что он не сделал ничего страшного. И что теперь остался только один шаг к её оживлению.
Так, умиротворённый словами Дианы, Юнг заснул.

Он проспал спокойно всю ночь, ничего страшного ему не приснилось, а когда он рано утром проснулся, он не мог вспомнить, что же ему снилось. Наверно, что-то очень хорошее.
Как только он проснулся, к нему обратилась Диана.
- Ну что, Гай? Наступил момент, которого мы оба ждали. Ты чувствуешь в себе Силу?
- Да! - горячо ответил Гай.
- Отлично. Вставай. Мы идём на подвиг.
Мир казался прекрасным Гаю. Да так и было. В принципе.
Он вышел из дома и, подойдя к недавно закопанной яме, подобрал с земли одежду Дианы.
- Идём. Я буду говорить, куда, - говорила она.
Они спустились вниз по дороге, потом Диана сказала, что хватит идти. Гай отошёл от дороги и присел на землю.
- Теперь разложи мою одежду на земле. Так, как будто это я лежу, - сказала Диана.
Гай разложил. В который раз он поразился, сколько же отверстий на куртке.           
- Теперь закрой глаза... - шептал голос Дианы. Почувствуй Силу. Сконцентрируй её, представь меня, как будто это я лежу перед тобой. И поверь в то, что это действительно так.
“Я тебя люблю, Гай”, - это был последний образ, который Гай воспринял перед тем, как голос Дианы постепенно пропал.
Юнг с закрытыми глазами поднял ладони, занеся их над одеждой Дианы. Итак, Диана...
Первым делом он вспомнил её такой, какой видел в последний раз. Забудем  про войну. Надо вспомнить облик Дианы...
И он вспомнил. Она стояла и глядела на него... Хорошо, хорошо, а теперь ПОВЕРЬ, что она жива и что она снова рядом с тобой... лежит здесь, рядом...
Он не видел, как под его руками потихоньку зашевелилась одежда. Как волшебное, неземное сияние прекрасным светом озарило его ладони... Юнг сконцентрировался на Силе. “Она должна это сделать”, - подумал он. Неизвестно, сколько это длилось.
И вдруг... Вдруг он почувствовал, что рядом, прямо перед ним находится живой человек.
Сила сделала своё дело.
Он медленно раскрыл глаза. Он увидел поначалу только куртку, с неё исчезли все следы пуль. Она была как новая. Юнг секунды три ошеломлённо разглядывал её, затем увидел, что она уже не пустая.
Перед ним лежала Диана. Она глядело на него, затем приподнялась. Она прошептала:
- Ты сделал это, Гай.
Она обняла его. А он её.
Они были первыми по-настоящему счастливыми людьми на всю окружающую их страну.

Чувство жизни нельзя было ни с чем сравнить. Диана первые дни просто упивалась тем, что может ходить, спать и просто чувствовать реальность. Из этого мира ее вырвали выстрелы автоматов, вырвали без предупреждения. А вернулась он просто благодаря чуду. Она с упоением вспоминала, что это означает – обозревать мир глазами человека.

Диана никак не засыпала. Может, это сырость ночи ей мешала. Хотя основная причина была в другом. Она размышляла. Она смотрела на необычно чистое небо, на звезды, взиравшие не нее из бесконечной дали… И никакая дымка не закрывала их. Никакой радиоактивный дождь не падал на землю.
И роились в ее голове мысли. Она лежала, чувствуя этот мир , чувствуя его всем телом. Она знала цену этому чувству. Все проблемы земного бытия не могли стоить его.
Чувствуя, как успокаивается ее разум, Диана потихоньку снизила степень восприятия мира. Теперь она могла это делать… Могла чувствовать каждую пылинку вокруг при желании. Могла взглянуть с неба на землю – в буквальном смысле, обозреть из-за облаков всю страну, казавшуюся не такой уже опустошенной с такой дали. Горы и долины. Плато, покрытые лесом… А среди леса – огромные серые кляксы. Ничто не росло на них. И лишь эти пепелища напоминали о былой войне. В остальном страна была той же. Жизнь продолжалась.
Жизнь без людей и среди радиации. Жизнь, предоставленная сама себе. Природа приспосабливалась. А приспособятся ли люди ? Поистине их погубит творение их же рук…
Диана засыпала. Беспокойная ночь простиралась вокруг нее, простиралась по всей Скумандре, волк медленно крался по лесу со следами гусеничных траков. Люди спали. Люди спали и видели сны.
Диане приснилось то, чего она не видела никогда во сне. Ей снился перевал Черногорье, перевал, облитый кровью и превращенный в район. Где уже не ступит нога человека. Обе стороны так сражались за него, что результатом битвы стала ничья. Черногорье пришлось даже не обходить, а облетать – так непроходимы были горы вокруг него. 
Юнг тоже внес свою лепту в битве при Черногорье. Он потерял там всех своих друзей. С которыми успел познакомится и сдружится  на этой войне. Он единственный выжил из своего отряда – второй выживший, контуженный, был буквально вынесен на плечах Юнгом с поля боя. Умер он от огнестрельных ранений. Собственно, и самого Юнга тогда выносили из-под огня парни из другого отряда, воевавшего «по соседству» - километрах в двух или трех. Они едва привели в чувство взбесившегося Гая, пытавшегося спасти сослуживцев. Он потерял всех, кого так хотел спасти…
Яркий, как не каждый кошмар, сон с Юнгом в главной роли обрушился на сознание Дианы. Она попала в пещеру, о которой Юнг хотел забыть и не вспоминать уже никогда. Он никогда не говорил о ней Диане. Он пытался вытеснить из сознания этот кошмар – и не мог. Иногда он забывал о нем. Ночью ужас возвращался.
Они вдвоем, вместе с тем, вторым выжившим, попали тогда в некую пещеру. Диана видела ее как наяву… Взрывы гремели со всех сторон, …     буквально эскадрильями носились над этим местом, а зенитки вели такой заградительный огонь какого Гай Юнг не видел с самого начал войны.
Юнг, испытывая жуткое ощущение, двигался по пещере. Горел кое-где разлитый бензин, ярко освещая пространство пещеры. Грохнул взрыв прямо над головой, и Юнг упал на пол пещеры, не удержавшись на ногах. Он встал и пошел вперед. И увидел то, чего не хотел бы видеть никогда.
Всех, кого захватили днем раньше в плен, были здесь. Их привязали к каким-то креплениям на стене  и перестреляли. Одних одним выстрелом, других изрешетили из автоматов. И самое страшное для Гая было смотреть на друга, которому выстрелили точно в лоб…Он заглянул в перекошенное лицо, и Гай понял потом, что оно говорило без слов: «Подонки, вы еще поплатитесь!» Орлы ведь пленных в живых не оставляли. Рабсила им не была нужна. Своей хватало. Горцу была одна дорога – на тот свет.
Диана с плачем проснулась в ту ночь, увидев, как постигли крушения все мечты Гая – о любви, о дружбе, о мирной жизни… Из той пещеры вышел уже другой человек, человек, хотевший не умереть – хотевший отомстить за все. Убить тех, кто сотворил такое зло. Он вынес им приговор, который пересмотру не подлежал.
Вот откуда пошла эта ненависть. Вот почему Гай страдал, испытывал боль от того, что позволил врагам забрать друга в плен.
А дружба на войне скреплялась таким узами, каких в мирной жизни не найдешь. Человек должен был как минимум спасти человеку жизнь. Если не спас – теряешь все.
Диана смутно почувствовала, что было с тем парнем после смерти. Он испытывал мучения еще более сильные, чем Диана. Он тоже хотел назад…  А назад путь был закрыт. И эта боль поразила Диану больше всего. Тот тоже считал, что Юнг мог и отбить его в том бою…
А Юнг не смог бы этого сделать. Он мог бы выйти из укрытия и расстрелять врагов, тащивших горца прочь. Мог бы. И тут же попал бы под прицел трех снайперских винтовок. А еще прямо впереди стоял танк, который мог бы решить судьбу всего штаба, расположенного внизу, в долине, -  мог бы, не взорви его Юнг гранатой. Уже после пленения несчастного.
Все они были в долгу друг перед другом… Все чего-то не могли простить. Все хотели мести. И все считали, что только они правы.
Так кто же прав? И если справедливость на этой земле?

Они проснулись после беспокойного сна. День начинался, новый день их страданий, и тоска навалилась на Юнга. Беспросветная депрессия.
Сила не подчинялась ему в такие минуты. Она, эта Сила, против его воли обследовала окрестности. Какой-то памятник красовался там, на глухой скале, открытой всем ветрам. Неуклюжая машина первопроходцев. Что-то подобное было в истории, припомнил Юнг, некие герои соорудили самолет еще во времена его прадедов – и полетели за горы. То есть сюда.
Чепуха. Это чепуха по сравнению с его состоянием. Какая-то мелодия владела его разумом, грустная и завлекающая…
Диана почувствовала неладное и проснулась. В свете серого утра Гай сидел на камне, обхватив голову руками. Он едва не рыдал.
Она дотронулась рукой до него…
И руку будто отморозило. Это все была проклятая депрессия.
Диана мигом почувствовала все, что переживал Гай. Горы из обычных превратились в зловещие – и ничего хорошего не предвещавшие. Она ощутила всю горечь поражения… Ее разум понимал, что никакого поражения не произошло, что проиграли все, но чувства Гая были сильнее. Народ гор Скумандры погиб. Два отряда, то есть горстка людей, остались за этими пиками. Да и те, скорее всего, умрут от лучевой болезни.
Диана отдернула руку. Какая же ты тонкая натура, Гай. Даже кровавое побоище и владение Силой тебя не изменило.

Она поддержала его. Влила свою, жизнерадостную Силу. Успокоила Гая и уничтожила ту мелодию. Кажется, это было самое главное. Она внушила ему самую здравую мысль об этой ситуации: никогда не впадай в отчаяние. И ли ты заставишь это чувство исчезнуть, или оно заставит исчезнуть тебя.
Ты пребываешь в холоде, голоде и понятия не имеешь о своей дальнейшей судьбе, Гай Юнг. Ты видишь впереди горы, такие же неизведанные, как поверхность луны, которая освещает эту холодную ночь. Ты задаешься вопросом: «Что будет там?» И ты понимаешь, что какой бы ты Силой не обладал, ты – человек. Ты воскресил человека. Но ты не воскресишь сам себя, когда ты умрешь.
В путь, Гай Юнг. Не думай о смерти от голода. Она минует тебя. И многие дела тебя ждут там, дальше.
В одну такую  ночь сон Гая был прерван. Это плакала Диана. И явно плакала не просто от голода и не просто так. Звёзды и луна еле-еле светили на небе, покрытом тучами.
Гай повернулся к Диане и, взяв за плечи, посмотрел на неё. Та, всхлипывая, тоже подняла глаза и заговорила:
- Всё нормально. С нами все нормально. С миром не так.
- Почему ты говоришь это?.. – спросил Гай. – Что такое?
- Мне приснился сон. Никогда не думала, что мне опять… что сны…  В общем, что сны опять у меня будут. По ту сторону мне ничего не снилось. Я отвыкла.
- Сны снятся всем людям.
- Да уж. Мне приснился этот мир. Я показывала тебе все ужасы войны, но мне приснилось похуже. Я не просто человек, Гай. Я – воплощение твоих желаний. Я умерла и… и воскресла. Дпа и ты теперь совсем не тот человек, каким был до войны.
Я плачу за все беды этого мира, - продолжила она. Тем переселенцам ведь грозит и холод, и голод, и радиация, и все что угодно. Они три года воевали и, наверно, отвыкли жить по-старому. И они мне все приснились.
Юнг прислонил свою голову к плечу Дианы. Он частично чувствовал тоже, что и она. Сила, та самая Сила, которую развивала в нем Диана-призрак, теперь связывала их. Его  и Диану реальную.
И в ту ночь они собрались и пошли дальше. При свете луны. Диана все вспоминала свой сон и думала о том, что Дорога Жизни – это уже не тот путь, изрытый гусеницами, облитый кровью. Дорога Жизни – это путь, который простирался перед ними.
Очень много передумали за эту ночь путники, пытаясь ослабить чувство голода этими бесконечными размышлениями о вещах, которые не один человек пытался понять. Ночь была мистической. Звезды сияли с черного неба…
Что будет дальше с ним, Гаем? С ними обоими? С этим миром?..
Что будет дальше?..
Этот вопрос включал в себя все, о чем они размышляли…

Как ни странно, отчаянию Гай не поддавался. Отдыхая после многочасового пешего перехода, прислонившись к скале, он смотрел на спокойное – и такое красивое! – лицо Дианы и думал, что не так уж все плохо в этом мире.
«Она вернулась. Любовь моя преодолела даже смерть», - думал Гай и понимал вдруг по глазам Дианы, что она читает все его  мысли. «Любовь твоя не может преодолеть смерть, - говорила Диана. – все живое когда-нибудь умрет. Смерть можно только отсрочить. Но иногда… Иногда это кажется победой над смертью. Кажется торжеством жизни. Что ж, так оно и есть. Но все в мире пройдет. Знай об этом, Гай… Лови каждое мгновение жизни. Каким бы оно ни было. Тебе дана самая большая ценность, какую я только знаю на свете. И ты смог поделиться этой ценностью со мной.»
И они, обнявшись, шли дальше, к своей цели, ради которой стоило совершить этот поход… И преодолевали, как это ни странно, любую физическую боль. Цель звала их туда, на восток.

0

19

Сны по дороге на север

...И по прошествии нескольких трудных лет после бегства из Скумандры Гай с Дианой поселились высоко над долиной. Они забросили подальше автомат Гая и посадили прекрасный сад. Через несколько лет он принес первые свои плоды.
И хотя поначалу было страшно жить в стране, недавно лишь оправившейся от войны, но Гай и Диана привыкали. В конце концов, вокруг еще жили люди. Слава Богу, Орлы не сбрасывали атомных бомб, и природа сохранила свою относительную чистоту.
И Гай с Дианой жили долго и счастливо в своем доме высоко над долиной. У них родились дети – две дочери и сын, и Гай долго потом бродил с сыном по горным тропам, уединяясь с ним и рассказывая  о прошлом этих гор.
А Диана не теряла с годами своей красоты, равно как и Гай – опыта, мудрости и знаний. И они жили так до ста лет, и дождались правнуков (нашлось с кем породниться – в шести километрах от них поселились беженцы), и Гай с Дианой знали, что никогда больше не будет в горах серости и крови, и войне не прийти больше в их обитель. Сад их вырос и давал плоды, и яркая зелень не покидала их даже зимой – Гай соорудил теплицу много лет тому назад…

Они проснулись. Сначала Диана, а затем Гай. И, увидев мрачный и суровый пейзаж вокруг, Диана рассмеялась – горьким, каким она еще не смеялась никогда, смехом.
- Как славно, что эти Орлы не сбрасывали атомных бомб, - проговорила она. – Как же это славно, Гай!..
- Над снами не надо смеяться, - сказал Гай. – Сны – это напоминание.
- Это жестокое напоминание, - ответила Диана, едва сдерживая слезы после своего смеха. 
- Сон напомнил тебе все хорошее, что люди могли бы иметь. Я не могу искать в нем определенного смысла. Даже мы не можем. Это хорошо, что он приснился. Это – видение, но это хорошее видение.
- Зачем же мне такие сны, которые несут мне боль?! – закричала Диана. Горы отразили этот крик эхом – молчаливым, безответным.
Никто не отвечал на ее вопрос.
Диана ведь знает, что ей никто и не ответит.
Ответит лишь она сама.

Они безмолвно шли дальше, вслушиваясь в мир вокруг. Горы довлели над ними, не желая разговаривать с чуждыми им существами.
Людей не было нигде – ни позади, ни впереди, насколько хватало их ощущений.
Все еще.

А в одну из последующих ночей сон Гая был прерван. На этот раз лила слезы Диана. И явно плакала она не просто от банального чувства голода.
Звёзды и луна едва просвечивли на небе, покрытом тучами.
Гай повернулся к Диане и, взяв за плечи, посмотрел на неё. Та, всхлипывая, тоже подняла глаза и заговорила:
- Всё нормально. С нами все нормально. С миром не так.
- Почему ты говоришь это?.. – спросил Гай. – Что такое?
- Мне приснился сон. Никогда не думала, что мне опять… что сны…  В общем, что сны опять у меня будут. По ту сторону мне ничего не снилось. Я отвыкла.
- Сны снятся всем людям.
- Да уж. Мне приснился этот мир. Я показывала тебе все ужасы войны, но мне приснилось похуже. Я не просто человек, Гай. Я – воплощение твоих желаний. Я умерла.. И я воскресла. Да и ты теперь совсем не тот человек, каким был до войны.
Я плачу за все беды этого мира, - продолжила она. Тем переселенцам ведь грозит и холод, и голод, и радиация, и все что угодно. Они три года воевали и, наверно, отвыкли жить по-старому. И они мне все приснились.
Юнг прислонил свою голову к плечу Дианы. Он частично чувствовал то же, что и она. Сила, та самая Сила, которую развивала в нем Диана-призрак, теперь связывала их надежно связью. Его  и Диану реальную.
Переселенцев впереди они так и не ощутили.
В ту ночь они собрались и пошли дальше. При свете луны. Диана все вспоминала свой сон и думала о том, что Дорога Жизни – это уже не тот путь, изрытый гусеницами, облитый кровью. Дорога Жизни – это путь, который простирался перед ними.
Очень много передумали за эту ночь путники, пытаясь ослабить чувство голода этими бесконечными размышлениями о вещах, которые не один человек пытался понять. Ночь была мистической. Звезды сияли с черного неба…
И странные, дико неуместные посреди этого мрачного и величественного пейзажа мысли одолевали их души. Не хотели отпускать..

Да, человечество погрязло в неудовлетворённости жизнью, оно пышным цветом культивирует насилие, оно подмяло под себя природу и изуродовало её техникой и войнами… Но только ему, этому несчастному  человечеству, известно чувство,  в какой-то степени компенсирующее грехи людей. Это она, любовь, является частью того немногого, что принесёт «рай на земле» туда, где не может быть этого рая. Он невозможен. Он возможен только в мечтах людских.
И тогда, когда два человека влюбляются.

Гай больше не поддавался отчаянию. Отдыхая после многочасового пешего перехода, прислонившись к скале, он смотрел на спокойное – и такое красивое! – лицо Дианы и думал, что не так уж все плохо в этом мире.
«Она вернулась. Любовь моя преодолела даже смерть», - думал Гай и понимал по глазам Дианы, что она читает отчетливо каждую его мысль. «Любовь твоя не может преодолеть смерть, - говорила мысленно Диана. – Все живое когда-нибудь умрет. Смерть можно только отсрочить. Но иногда… Иногда это кажется победой над смертью. Кажется торжеством жизни. Что ж, так оно и есть. Но все в мире пройдет. Знай об этом, Гай… Лови каждое мгновение жизни. Каким бы оно ни было. Тебе дана самая большая ценность, какую я только знаю на свете. И ты смог поделиться этой ценностью со мной!»
И они, обнявшись, вставали и шли дальше, к своей цели, ради которой стоило совершить этот поход… И преодолевали, как это ни странно, любую физическую боль. Цель звала их туда, на восток...

...День спустя они увидели, что уступ плавно переходил в нормальную дорогу. Пройдя еще километр, они нашли ручей и утолили жажду. Осталось утолить голод.
Они прошли еще километров десять. Они покинули залитую кровью, обезлюдевшую, напуганную горную страну. Радость овладевала Гаем и Дианой.
А потом они увидели людское поселение.
И, наверно, они жили потом  долго и счастливо… И умерли в один день.
Они вступили в маленький поселок, деревню, и все жители её выбежали из своих жилищ. Они давно не встречали гостей.

С восклицанием приветствия, готовым сорваться с губ, Диана проснулась...
Горы справа, горы слева. Дорога впереди. И – ни следа ощущения людской жизни.
Перевал заканчивался.
Когда они вышли на плато, они увидели пустые, безжизненные степи... Жизнь теплилась там – неразумная, животная... По-своему добрая и по-своему недоброжелательная к людям.
Лишь птицы гордо парили в тихом и безмолвном небе над ними, открытом всем ветрам.
Где-то посреди этих степей затерялись ныне мертвые две тысячи переселенцев.

- Хорошо... Ты воскресил меня. А теперь спроси себя: это ли то, чего ты хотел?
- Я  хотел, чтобы ты жила. Могу ли я хотеть большего?
- А ты согласен жить в таком мире, который ты видишь вокруг себя? Разве ты не желаешь чего-то еще?
Она дала ему время подумать над своими вопросами. Так они сидели на обочине степной дороги, спускавшейся с горы, небрежно подбрасывая камешки, забавляясь, как дети... Они наконец-то могли себе это позволить. И никто бы из за это не укорил.
- Хочешь, я намекну тебе?
И она заиграла в воздухе шариками из пыли. Они вертелись, то замедляя, то убыстряя свое верчение, без какой-либо опоры либо нити... Просто вертелись в воздухе, не поддерживаемые ничем, кроме Силы. Кроме Силы Дианы. И тогда Юг начал понимать этот намек.
- У меня есть Сила... И она изменяет мир. Я правильно понял?
- Правильно. А теперь развей мысль.
- Я могу изменить теперь весь мир. С помощью данной мне Силы.
- Правильно. А слышал ли ты, что время не обязательно течет так, как тебе кажется?
- Да. Ты сама говорила мне это.
- И ты сам в этом убедился. Так чего же мы ждем? Не кажется ли тебе, что ты занимаешься не совсем тем, что именно надобно тебе?
- Я не хотел тебя воскрешать. Я хотел вернуться и увидеть тебя живой и невредимой.
- Да. Ты желал совсем иного, нежели то, что случилось во время войны. Ты самой войны не ожидал и не хотел. Ты желаешь, чтобы все это и не начиналось.
Где-то там, в течении времени война могла и не произойти. Этот вариант событий так же реален, как и то, что она все-таки произошла. Это вариант и является истинными событиями, разве не так? Проснись, Юнг. Ты же можешь теперь это сделать. Измени мир так, чтоб сбылось именно то, чего ждал от Силы.
- Но зачем тогда ты учила меня всему этому? Воскрешениям? Телекинезу?
- А ты не замечаешь, что все вокруг тебя может быть лишь тем, чего ты сам желаешь?
- Это не сон, - проговорил Юнг. - Это я точно знаю.
- Но сон ли то, чего ты желаешь превыше всего на свете?
- Я понял, о чем ты говоришь. Что ж, почем бы и нет?

И они соединили руки, и встали во весь рост, и обратили взор к дороге.
        Всему миру казалось, что эти двое людей ничего особенного не делают. Просто стоят, потом принимаются идти, бросив пожитки – две почти пустые сумки – тихо, а затем и во весь голос напевая какую-то песенку.
Они спускались все ниже по склону крутой горы, и перед ними расстилался новый пейзаж. Каким-то странным образом они входили в свои земли со стороны юга, по все той же Дороге Жизни. И мирное поле, засеянное ячменем, почему-то простиралось внизу, в долине... А не какие-то серые опустошенные пейзажи, запечатлевшиеся в их памяти.
Они не спеша спускались вниз. Они ощущали, как сияет солнце над всеми этими дивными землями, и как ожидают их в доме родители – каждого в своем. И еще они почувствовали, что что-то они путали до того со своим возрастом. Им было теперь далеко не двадцать пять. То есть... Физически они прожили именно столько. Но имело ли теперь хоть какое-то значение, сколько им на самом деле лет?
Ведь то, что происходило с ними, могло с той же степенью вероятности быть просто сном, навеянным рассказанной накануне вечером легендой у костра.
И лишь то, что птицы радостно приветствовали их, чувствуя их любовь друг к другу и ко всему живому, а камушки весело летали, переливаясь в воздухе перед ними, говорило о том, что что-то в их сне было настоящим... Точнее, это бы совсем не сон.

0

20

Вот. Читайте и комментируйте! Автору интересно знать ваше мнение!

0

21

Мне очень понравилось!

0

22

Благодарю!
Текст "сырой" и с опечатками кое-где, скоро выложу где-нибудь завершенный. ;)

0

23

OlegAndros лучше не где-нибудь а здесь же! :)

0

24

я еще не почитала,ноназвания мне очень понравились

0

25

Rusia написал(а):

OlegAndros лучше не где-нибудь а здесь же!

Да, а скоро можно будет выложить отредактированную главу 1. ;)

+2

26

Т.е. ты принял правки?)) Выкладыва-выкладывай, оч хоцца почитать её в отредактированном и окончательном варианте.)) :flag:

0


Вы здесь » Форум | belpotter.by » Рассказы » Возвращение к жизни